Амадо Эрнандес - Хищные птицы

— Но в этом случае, избавившись от помещика, вы останетесь теми же арендаторами, только у правительства, — снова попытался вмешаться Пастор.

— Возможно, так и будет вначале, пока земля не перейдет в нашу собственность, — разъяснил Манг Томас.

— Не для такого ли случая уместна пословица: «Собака та же, сменился лишь ошейник», — заметил управляющий.

— Нет никакого сравнения, — терпеливо продолжал старый крестьянин. — Частный собственник, вроде дона Сегундо, преследует только одну цель — наживу. Он нам сочувствует так же, как кучер своей лошади. А правительство обязано содействовать процветанию народа, даже если это требует значительных расходов.

— Да, замыслы у вас хорошие, — согласился наконец Пастор. — Однако я не вижу возможности осуществить все это на деле. Ну, во-первых, дон Сегундо ни за что не согласится на это, если ему не будет выплачена сумма, которую он захочет. Во-вторых, правительство может оказаться совсем не таким, каким вы его себе представляете. Может статься, что при решении этого вопроса оно скорее прислушается к доводам дона Сегундо, чем к вашим…

— Это мы еще посмотрим, — с вызовом бросил Манг Томас. — Звон монет еще не самая громкая штука, есть кое-что и погромче. И уж если на то пошло, железо посильнее золота…

— Что ты говоришь, Томас!

— Что говорю? Говорю, что, когда объединяются маленькие люди, голос их звучит гораздо громче, чем голоса сотни Сегундо Монтеро…

Жаркий ветер с полей почувствовали и рабочие в городе. Представители многочисленных союзов и организаций, собравшись на свой первый конгресс, решили создать единую федерацию профсоюзов. Они отпечатали листовку с призывом добиваться справедливой заработной платы, сокращения рабочего дня, улучшения условий труда, снижения цен на предметы первой необходимости. В листовке обращалось внимание общественности страны и правительства на ужасающее положение безработных и полубезработных филиппинцев.

Газета «Кампилан» поручила Иману взять интервью у одного из профсоюзных лидеров — Рубио. Это был энергичный мужчина лет тридцати с хорошо подвешенным языком. Если судить по внешнему виду, то его можно было принять за служащего респектабельной фирмы. Но внешность порой обманчива. Рубио был рядовым рабочим. Иман узнал, что родителей своих он не помнил и семилетним мальчуганом уже сам добывал себе на пропитание, продавая газеты и журналы на улицах Манилы. Жил он у двоюродного дяди, работавшего на мельнице, который заменил ему отца.

Рубио рос и мужал в бесконечной борьбе за существование. Когда умер дядя, он поступил рассыльным в одну контору. Платили гроши, но зато бесплатно кормили и к тому же он мог учиться по вечерам. После окончания средней школы ему посчастливилось получить место агента в фармацевтической фирме, однако по иронии судьбы, заболев, он не смог приобрести нужного лекарства да вдобавок потерял и работу. Оправившись после болезни, он долго нигде не мог найти пристанища, пока не подвернулся случайный заработок статиста в кино. Но заработанного едва хватило, чтобы расплатиться с портным, которому пришлось заказать новый костюм. Он был членом многих организаций, искал спасения в разных религиях, но в конце концов разуверился и в политических боссах, и в святых отцах. Перед войной ему довелось служить телохранителем у одного политикана, и с тех пор у него на всю жизнь осталось отвращение к политике.

Иман и Рубио вдвоем пили кофе в маленьком ресторанчике. Рубио извлекал из тайников своей памяти десятки смешных историй, приключившихся с ним в разное время.

— Помню, мне случилось работать шофером у судьи. Добрый был, с большим достоинством, хотя и бедный. Во время войны я делал сигареты и торговал ими вразнос. Гляжу однажды, стоит мой судья на рынке и глаз отвести не может от моего товара. Бедняга, у него не на что было даже купить сигарет. Вспомнив его доброту и отзывчивость, я дал тогда ему целую пачку.

Рассказал Рубио и про то, как японец украл у него с лотка несколько пачек сигарет, да еще чуть не переломал ему все кости, но просил Имана об этом не писать.

— На меня донесли сразу два шпиона. Не знаю уж, в чем они меня обвиняли, но я был схвачен прямо на рынке. Одни держали меня, другие били, да так, что вместо лица получилось сплошное кровавое месиво. Но никто из целой тысячи собравшихся зрителей не вступился за меня. Через несколько дней я сам расквитался с обоими шпиками. Некоторое время скрывался, потом подался в горы к партизанам.