Амадо Эрнандес - Хищные птицы

Итак, положение трудящихся после войны не переменилось к лучшему, их грабили так же, как грабили много веков подряд. Страна по-прежнему была разобщена на богатых и бедных. Первые считали такое положение вещей незыблемым и в условиях послевоенного мира боролись за восстановление статус-кво. Для вторых же восстановление статус-кво означало продолжение прерванной войной борьбы за перемены, которых с надеждой ожидало большинство филиппинского народа.

И вот наступил наконец День независимости, которую Филиппины получили в действительности тринадцатого августа тысяча девятьсот сорок пятого года, а не четвертого июля тысяча девятьсот сорок шестого, как обещали американцы еще перед войной. Это событие никого не оставило равнодушным. «Независимость — единственный путь к решению всех наших проблем» — таков был лозунг дня. Чтобы научиться плавать, нужно отрешиться от посторонней помощи и остаться один на один с волнами. Но политиканам типа Монтеро независимость внушала страх. Они считали, что страна может благоденствовать только под крылышком у Америки. Ведь если бы не Америка, то филиппинцы никогда не выбрались бы из-под железной пяты Японской империи. А кто в безбрежных просторах Тихого океана защитит нас от двух таких чудовищ, как Советский Союз и Красный Китай? — вопрошали они. Да и как вообще можно самим справиться с разрухой, когда пришли в негодность все дороги, когда разрушены фабрики и заводы, вытоптаны пастбища и поля? Остается надеяться только на помощь США. Ответ на все эти вопросы они находили сами, он был прост: пусть американцы хозяйничают у нас в стране еще сто лет, тогда мы сможем полностью восстановить наши города и деревни, привести в порядок дороги, мосты и порты. Без американских денег, материалов и специалистов филиппинцам не обойтись. К тому, же, — рассуждали они, — нам необходимо не только современное промышленное оборудование, но и современное вооружение, чтобы в будущей войне мы смогли оказать достойное сопротивление врагу.

«Если сейчас провести плебисцит, то население проголосует против независимости, — заявил, дон Сегундо Монтеро своим единомышленникам на одном из банкетов. — Если, конечно, наш народ в здравом уме». — «Да, да, — подхватили они, — стране нужна не независимость, а продовольствие. В такой обстановке свобода будет означать только свободу умирать с голоду».

Эти люди страшились перемен, которые, несомненно, должны были прийти вместе с независимостью. Они отнюдь не жаждали независимости, они были вполне счастливы и довольны своей жизнью и не хотели поступиться даже маленькой толикой своих богатств и благополучия. Для них стремление к независимости было равносильно абсурдному стремлению выплеснуть из котла на помойку наваристую ароматную похлебку. Поэтому в первое послевоенное время немногим удалось вкусить от плодов победы. Положение казалось таким смутным, таким непрочным.

Невольно возникали сомнения: а оправданы ли все эти бесчисленные жертвы, нужно ли было проливать кровь и тратить на борьбу лучшие годы жизни? Но никто не мог ответить на этот вопрос. А между тем трудности и неурядицы порождали новые сомнения. Кто победил в этой войне? Филиппинцы, отказавшиеся сдаться на милость победителей и боровшиеся против японцев с беспримерным героизмом?

Спустившись с гор Сьерра-Мадре, Мандо не сразу отправился в Манилу. Он решил сначала повидаться с партизанским командиром Магатом в Калаяане. Со времени их последней встречи прошло уже несколько месяцев, поэтому после краткого объятия они забросали друг друга вопросами. Магат озабоченно разглядывал большой и глубокий шрам на левой щеке Мандо, так сильно изменивший его облик. Но зато голос, глаза, радушие — все оставалось прежним. И они еще раз крепко обнялись.

— Что с тобой приключилось, брат?

Мандо вкратце рассказал ему обо всем, что с ним произошло с того момента, как они расстались. Не упомянул лишь о сокровищах Симоуна да о том, как погибли Карьо и Мартин. Он сочинил историю о столкновении с японцами неподалеку от Калаяана: Карьо и Мартин погибли, а ему повезло — и на сей раз он уцелел. Отделался лишь вот этой раной на щеке. К счастью, потом его приютил один старик, и там, в хижине у подножия гор Сьерра-Мадре, он провел много-много дней.

Рассказал Мандо и о том, как забрел однажды в маленькую деревушку на берегу океана, где несколько манильцев укрылись от преследования японцев. Среди них оказался доктор Сабио, настоящий ученый, преподававший прежде у них в колледже. Там-то Мандо и застала весть о капитуляции японцев в районе Манилы.