Амадо Эрнандес - Хищные птицы

Спускаясь в ресторан, Долли частенько ощущала подступавшую тошноту. Порасспросив самым деликатным образом сведущих людей, донья Хулия заполучила адрес одного гинеколога-португальца, слава о котором достигла даже Манилы. На следующий день мать с дочерью отправились в клинику. Знаменитый врач подтвердил догадку доньи Хулии, обещал устроить все наилучшим образом и, конечно же, сохранить тайну. Когда речь зашла о плате за услуги, то даже видавшая виды донья Хулия смутилась. Однако в их положении торговаться не приходилось. Заверив врача, что они наведаются к нему в самом скором времени, донья Хулия и Долли любезно распрощались с ним.

Поначалу Долли не поддавалась ни на какие уговоры. Она спорила, сердилась, плакала. К своему греху перед людьми ей не хотелось добавлять грех перед богом. Донье Хулии пришлось прибегнуть к самым тонким ухищрениям. Разговор их напоминал богословский диспут. Мать доказывала, что речь идет вовсе не о человеке, а всего лишь о бесформенном зародыше. И неизвестно еще, выживет ли он, а если выживет и появится на свет, то наверняка будет уродом, поскольку для матери это нежеланное дитя. Двойной позор падет на головы семьи Монтеро и на саму Долли, станет для нее тяжелой обузой в будущем, если вообще после всего этого возможно какое-либо будущее. Зачем так рисковать, если доктор обещал все устроить. Аборт нисколько не отразится на ее здоровье, на ее внешности, она по-прежнему будет пленять мужчин, и даже дон Сегундо ничего не заподозрит.

Под напором таких веских и убедительных аргументов Долли постепенно уступала и наконец сдалась окончательно. Уайт тоже ничего не узнает, ведь, как доказала донья Хулия, речь идет не о ребенке, а всего-навсего о плоде их совместного греха. К тому же при расставании она утаила от Уайта свою беременность. И почему она должна за все расплачиваться одна?

В клинике португальца Долли пробыла всего два дня, на третий мать перевезла ее в отель. «Глядя на вас, ни о чем нельзя догадаться», — сказал ей на прощание знаменитый врач.

Когда они очутились в номере, мать первым делом подвела Долли к огромному зеркалу в ванной комнате.

— Посмотри, твоей красоты ничуть не убавилось.

Горько усмехнувшись, Долли кивнула в знак согласия.

— Мама, ты просто не видишь на моем лице того, что творится у меня в душе.

— Все это забудется, и ты снова станешь чувствовать себя, как прежде. — Донья Хулия пыталась говорить как можно более веселым и беззаботным тоном.

— Время — лучший лекарь, — не удержалась она, чтобы еще раз не повторить банальность, которая в подобных ситуациях и так очевидна.

Но на сей раз донья Хулия оказалась права: не прошло и недели, как переливистый смех Долли зазвучал на различных приемах в высшем свете Гонконга.

Так называемое «освобождение» скорее всего можно было сравнить с большим сельским праздником. Кругом гремели оркестры, вспыхивали фейерверки — веселье царило в каждом доме, и в бедном и в богатом. Но всех тревожила мысль: что будет потом? Опять питаться отбросами, затягивать потуже пояса? Снова долги, смертельная усталость, уйма мелочных забот?

На Филиппинах у каждого города, у каждой деревни и даже храма есть свой бог-покровитель, которого свято чтут местные жители. Поэтому ежегодно в стране справляют свыше четырехсот праздников, больше, чем дней в году. Можно подумать, что с тех пор, как филиппинцы приняли христианство, их жизнь превратилась в сплошной праздник, а теперь к нескончаемой череде праздников добавился еще один — «освобождение». Бары и кафе заполнились американцами, торжествовавшими победу над японцами.

На первый взгляд вроде бы установились мир и спокойствие, стих гром войны. Но уже через несколько дней началась суровая и жестокая битва за хлеб насущный, за жизнь на земле. И боролись теперь сильные со слабыми, истинные партизаны с самозванцами, кровопийцы-эксплуататоры с трудовым людом, помещики с арендаторами, лавочники с покупателями. В городе остро ощущалась нехватка жилья, неимоверно подскочили цены на товары первой необходимости. Все желали одного — «чтобы все было как до войны». События военного времени постепенно отходили на второй план. Уже почти никого не интересовало, кто остался верным отечеству, а кто перешел на сторону врага. Общая картина военного времени быстро стиралась в памяти, хотя писалась она отнюдь не красками, а человеческой кровью. Возрождались прежние понятия о законности и правопорядке.