Лесли Уоллер - Банкир

– В это тоже трудно поверить,– сказал он вслух.

– Вы не легко поддаетесь эмоциям, не так ли?

– Вообще никогда не поддаюсь,– поправил он ее.

– Неужели никогда?

Он негромко рассмеялся: – Я очень сожалел о тех редких случаях, когда это со мной приключалось.

– Это ужасно.

Даже в темноте он увидел, что она повернулась и взглянула ему прямо в лицо. Огни моста за окном зажгли в ее глазах маленькие искорки.

– Может быть. Но это правда.

– Такого убийственного признания мне еще никогда не приходилось слышать.

– Меня вообще-то в любое время трудно назвать весельчаком. А сейчас я, наверно, в своей наихудшей форме. Не люблю, чтобы надо мной кто-нибудь стоял, тем более Мак Бернс.

– А что вы любите? – неожиданно спросила она.

– Мир и покой. Порядок.

Она кивнула. «Чудесно, спокойно и тихо в могиле, но думаю, вас там никто не обнимет»,– процитировала она.

Он вздохнул.

– Сегодня целый день меня изводят штампами. А теперь еще и вы цитируете Марвелла.

– Для меня это никогда не было штампом.

Он услышал, что ее обычный низкий голос стал еще ниже, и понял, что был жесток.

– Я не хотел…

– Знаю,– успокоила она его.– Но что бы ни имел в виду Марвелл, я думала именно так.– Она глубоко вздохнула:– Я процитировала это в наставление вам, а не себе.

Он почувствовал слабую дрожь ее руки.

– Не мое дело читать наставления. По идее я должна выслушивать их, не так ли?

– Завтра. В девять утра.– Он слегка сжал ее руку.– Вы будете там для украшения. Кому я действительно собираюсь читать наставление, так это Бернсу.

– Спасибо.– Она минуту помедлила.– Вы всегда так педантичны в обращении с людьми? Вроде первоклассного шахматиста, точно знающего ход каждой фигуры на шахматной доске?

– Не всегда.

– Лишь в том случае, когда удается избежать эмоций?– спросила она, как бы поддразнивая.

Он почти отбросил от себя ее руку.

– Хватит,– резко сказал он.– Вы пытаетесь использовать свое женское обаяние.

– Да.

– Вот уже несколько минут.

– Простите.– Она отошла от него.– Уже поздно. Пошли по домам.

В комнате было темно, а город за окном казался очень далеким. Его охватило острое чувство одиночества. Она касалась только его руки, но, когда отошла, он почувствовал себя совершенно покинутым. И вот теперь они уходят.

– Нет,– сказал он.– Простите меня. Это говорил холодный человек.

Она не двинулась, не моргнув глазом.

– А что говорит горячий человек?

– Он…– Палмер почувствовал, как его горло странно сжалось.– Он не…– Он кашлянул, но спазм не проходил.– Он не г-говорит,– услышал он и едва узнал свой голос. Эти слова, которые он с трудом, заикаясь, выговорил, казалось, еще сильнее сжали ему горло. Он на мгновение закрыл глаза и сосредоточился.– Он не говорит,– удалось ему повторить.

– Никогда?

– Кажется, что он…– Палмер замолчал и сделал трудный глубокий вдох. Напряжение в горле как будто распространилось и на легкие: ему с трудом удалось набрать достаточно воздуха. Он медленно открыл глаза, выпрямился, как бы подбираясь, сделал еще один судорожный вдох и быстро добавил:– К-кажется, он ум-м-ер.

– О-о!

– Очень давно,– закончил он. Слова вырвались в мучительном выдохе, почти как рыдание. Чувствуя, что комок снова подступает к горлу, Палмер с отчаянной торопливостью рванулся к ней. Он схватил ее руки и ощутил теплую кожу под своими холодными пальцами. Он притянул ее к себе, и слабый дымный запах духов, казалось, поглотил его. Ее мягкие губы приоткрылись, и он ощутил дымный вкус виски. И ее руки обвились вокруг него. И он стал медленно, а потом все быстрее тонуть.

Мак Бернс, кажется, спит на шелковых простынях, – с этим поразительным открытием пришло к Палмеру много позже первое трезвое и ясное ощущение реальности. Он перевернулся на бок и глянул на простыни. В темноте было трудно определить – шелковые они или нет. Слабый свет падал слева в окно спальни. Источник находился несколькими этажами ниже в квартире через дорогу, и поэтому свет лежал небольшим квадратом на потолке над его головой. Палмер погладил простыню, ощущая под пальцами благородную ткань, потом вздохнул и снова перекатился на спину. Его голова лежала на скомканной подушке. Он взглянул на свое тело. Вот уже много лет Палмер не рассматривал его на досуге и сейчас пришел к выводу, что ноги слишком тонки. Вернее, если говорить беспристрастно, он вообще за последнее время располнел, а ноги – все еще такие, как в юности,– больше не соответствовали фигуре. Палмер посмотрел на свой живот, на клин темно-русых волос, на свои ноги, слегка пошевелил пальцами ног. Черт бы побрал Бернса! Можно ведь привыкнуть и к такой восточной роскоши, как шелковые простыни.