Эмманюэль Роблес - На городских холмах

Я написал Фернандесу. Он ответил, что получил письмо от Фурнье из Касабланки и уже знает об исходе путешествия. Конечно, обо всех этих вещах Фернандес писал иносказательно. Он советовал мне как можно дольше пожить у родственников и как следует здесь подлечиться, ибо «алжирский климат вреден для моей болезни».

Все ясно. Значит, меня разыскивают. Ведь Альмаро — человек упорный. Недаром Фернандес писал в своем конспиративном стиле о «моей болезни». Уж я-то хорошо знал эту свою болезнь. Она заполонила все мое существо и разрослась до таких размеров, что давила любую другую мысль, словно рак души.

Месяц спустя, ночью, я украдкой пробрался по улицам уже засыпающего города и вошел в лавку Идира.

Идир был один.

Здороваясь с ним, я заметил, что он еще больше исхудал и высох. Никогда еще руки его не были такими тонкими. Когда я дотронулся до них, они оказались влажными и горячими.

Идир сидел на прилавке в своей обычной позе, по-турецки поджав ноги, прислонившись к тюкам желтой и зеленоватой ткани. Когда я вошел в лавку, он читал старый египетский журнал.

Керосиновая лампа, стоявшая на этажерке как раз на уровне его головы, еле-еле горела. Свет ее падал на арабские халаты, развешанные на балках вдоль стены, и они до странности походили на тела обезглавленных людей.

Идир попросил меня закрыть дверь лавки, чтобы никто нам не помешал.

Только после этого я показал ему сто пятьдесят пар чулок, которые посылал ему брат Атар. Он долго ощупывал их и улыбался. И от этой улыбки еще больше складок пролегло на его и без того морщинистом лице.

Но вот он закашлялся. Я заметил:

— Ты нездоров…

— С грудью что-то…

— Был у врача?

— Ни один врач не может изменить воли господа.

Больше я не настаивал.

Вокруг нас в мягком свете лампы искрились блестки на платьях и золотые нити. Идир сунул чулки под прилавок. Я попросил его спрятать мою сумку. Он дал мне пятьсот франков, причитавшиеся за комиссию. Потом спросил о своем брате и племянниках. Он уже слышал от Фернандеса о случившемся со мной досадном происшествии и теперь захотел узнать в подробностях, как и что произошло.

Было, наверно, часов десять. Как и всякий порядочный буржуа, Альмаро, конечно, скоро ляжет спать.

Внезапно я заметил, что дядя выпрямился на своем прилавке и пристально смотрит на меня своим пронизывающим взглядом. Зеленый тюрбан паломника в святые места глыбой высился над его узким загорелым лицом. Что ему нужно от меня? Чтобы заставить его высказаться, я заметил:

— Поздно уже. Я пошел.

Идир зашелся в кашле, отхаркнул и, не меняя позы старого богатого торговца, величественно восседающего среди своих товаров, спросил меня:

— А в Марокко что-нибудь известно о последнем подвиге Альмаро?

Вот оно что!..

Я заморгал, словно мне в глаза долго бил режущий свет автомобильных фар. Да, новости у нас распространяются быстро, и тем не менее я ни о чем таком не слыхал, пока жил у Атара.

Я нетерпеливо ждал, когда дядя заговорит. Даже поторопил его:

— Что ты хочешь этим сказать?

Идир не сводил с меня глаз. На лице его проступила ненависть. От этого он стал очень красив, несмотря на свою худобу, а быть может, и благодаря ей. Лицо его застыло, превратилось в мрачную костлявую маску, на которой пылали глаза фанатика-индуса.

— Ага, так ты не знаешь…

Я рассердился.

— Откуда мне знать? Я ведь только что приехал.

Я еще ближе придвинулся к дяде, оперся о прилавок.

Теперь мне было отчетливо слышно, как сипит воздух в его разъеденных болезнью легких. Он сказал, обнажив свои длинные и очень белые зубы:

— Тебе следует это знать. Пятнадцать дней назад в Ага во время погрузки людей на пароход, отправляющийся во Францию, сорок четыре рабочих араба отказались уезжать…

Приступ кашля прервал его рассказ. Идир кашлял, прикрыв рот рукой. Вне себя от гнева я схватил его за руку.

— …отказались уезжать. Тогда Альмаро приказал запереть их в подвале. Это узкое помещение с одной-единственной дверью. Есть в нем маленькое окошко, но оно заколочено листом железа с пробитыми кое-где маленькими, с ноготь, дырочками. Их там оставили… Сорок четыре человека…

Он снова закашлялся. Должно быть, я слишком сильно сжал его руку, потому что он отодвинул меня локтем.

— А дальше?

— …Воздуха не хватало. Все они задыхались — ведь подвал такой тесный, что негде было даже сесть. Они кричали как сумасшедшие. Они задыхались… Они, дрались, калечили друг друга, чтобы только глотнуть свежего воздуха, чтобы присосаться ртом к дыркам, пробитым в окошке, или к щелям, видневшимся кое-где в двери. На другой день…