Эмманюэль Роблес - На городских холмах

В то же мгновенье я услышал голос Фурнье.

— Его нужно пристукнуть, — сказал он своим бесцветным голосом так обыденно, как если бы речь шла о чем-то совсем простом и очевидном.

И тут же мне показалось, будто огромная птица вцепилась когтями в мою голову и рвет, раздирает ее.

Где-то очень далеко я услышал голос Фернандеса:

— Я того же мнения.

Виски ломило от боли. Я потихоньку потер лоб.

— Вам жарко? — спросила Луиза. — Хотите, я открою окно?

Я жестом отказался и попытался улыбнуться. Заметил, что Фернандес и Фурнье смотрят на меня. Я увидел их как бы сквозь завесу белого света, и они казались мне тоже совсем белыми, похожими на восковые фигуры.

— Дать тебе воды? — спросил Фернандес.

Я опять отказался. Мне было стыдно. Значит, мое недомогание заметили? Но как перебороть его? Мне казалось, что все вокруг меня забито кусками ваты, которые кружились, приближались, слипались друг с другом. Я подумал, что совершил ошибку, отказавшись от еды. Будто сквозь пелену дыма, смутно вырисовывалось передо мною лицо Фурнье. Я слышал, как Луиза и Фернандес говорят о продуктах, о рюкзаках… Я совсем обессилел. Нет, Фернандес сказал не все. Просто он не мог знать всего. Да и Фурнье видел в Альмаро только самого заурядного посредника, состоявшего на жалованье у немцев. Ни Фернандес, ни Фурнье не знали, что представляет собой Альмаро, как опасен такой враг, какую страшную неизбывную ненависть он может возбуждать в людях! Да, Альмаро — это Альмаро и даже больше, чем просто Альмаро.

Опять раздался голос Фернандеса:

— Смайл, а как Моника?

— Что? Моника?

— Ты хоть ей ничего не сказал?

— Ты что думаешь, я дурак? Я сказал ей, что уезжаю в Кабиллю.

Он одобрительно кивнул головой. Ну, а я — я думал о полицейских, наверняка поджидавших меня в ресторане. О Монике, которая тоже ждала меня… Что я здесь делаю? У меня было такое ощущение, будто меня жгли тысячью раскаленных игл. Уйти!.. Меня обуяло желание встать и уйти, оставить всех здесь, в этой комнате…

Но в эту минуту я услышал, как внизу, под нашим окном, остановилась машина. Услышал не один я, услышали все.

— Это Роже, — сказала Луиза.

Молодая женщина засуетилась:

— Не опоздал! Куда же я ткнула сандвичи?..

Она отыскала пакет с едой, сунула его нам и взволнованным голосом пожелала удачи. Фернандес был уже на лестничной площадке и, торопил нас.

Машина, «форд-8», стояла у тротуара с зажженными фарами.

— Это ты, Роже?

— Я.

Роже был молодой парень из гаража Моретти. Я пожал ему руку и первым забрался в машину. Фурнье устроился рядом со мной. Фернандес сел впереди, рядом с водителем.

Пустынные улицы…

Мы помчались к Мэзон-карре, чтобы сесть там на оранский экспресс. Передо мной мягким фосфоресцирующим светом горели освещенные изнутри приборы. Навязчивая мысль о револьвере не покидала меня. В ярком свете фар искрами металась ночная мошкара. В этот час ни Моника, ни полицейские уже не ждут меня. Хорошенькую шутку сыграл я с ними! А были ли это и в самом деле полицейские? Передо мной всплывает лицо Альмаро, выслушивающего их короткий рапорт: «Смайл исчез! Бежал. Куда — неизвестно!..» Только бы Фернандес не забыл о револьвере!

Навстречу нам неслись темные поля, над которыми переливались жемчугом звезды. Его нужно пристукнуть! В один прекрасный день так и будет! Моника сейчас плачет. А может, и не плачет. Да и из-за чего ей плакать? Ведь через неделю я вернусь. Да и настолько ли она любит меня, чтобы плакать?

— Ну что, берешь?

Фернандес протягивал мне какую-то вещь.

Я и сейчас еще помню, как меня бросило тогда вперед. Хриплый стон вырвался у меня из груди. К счастью, его заглушил рокот мотора. В руках я ощутил теплый металл, нащупал насечку рукоятки револьвера. В эту минуту я был бесконечно благодарен Фернандесу. Мне захотелось сказать ему, что он может полностью рассчитывать на меня. Я готов на все! Но я не шелохнулся и, забившись в свой угол, смотрел в ночь широко раскрытыми глазами.

Машина мчалась вперед. Фурнье, казалось, спит, откинув голову на подушку сиденья; углом выпирал его кадык. Свет фонарей, мимо которых мы проносились, скользил по его лицу.

— Ты хоть сумеешь им воспользоваться? — спросил Фернандес.

— Ну конечно…

Собственный голос показался мне каким-то мягким.

— Шесть патронов. Не забудь…

Нет, я не забуду. Никогда ничего не забуду! Я подумал: Через неделю — Альмаро… Но теперь я не испытал никакого нетерпения. Не испытал ничего — только огромное счастье, счастье и успокоение. И они были так под стать этой умиротворенной ночи, мерцающей мириадами звезд!