Эмманюэль Роблес - На городских холмах

Узнав о подвиге Фурнье, я представлял его себе совсем иным. Я не ожидал увидеть хрупкого интеллигента с усталым взглядом. С досадой я подумал о том, что из-за него мне придется идти на большой риск, и снова пожалел, что ввязался в эту историю.

— Ты можешь положиться на Смайла, — сказал вдруг Фернандес; обращаясь к Фурнье. — Он хорошо знает дорогу, и у него крепкие нервы…

Я малость сконфузился. А тут еще Фурнье повернулся ко мне и улыбнулся.

— Вам часто приходилось переходить…

— Черт побери, вы можете быть на «ты»! — перебил его Фернандес. — Мы все здесь товарищи.

Фурнье спросил меня все с той же усталой улыбкой:

— Вы не против?

Я сухо ответил:

— Нет.

Он снова спросил меня спокойно и дружески:

— Так ты, вероятно, часто проделывал этот путь?

— Часто? Да нет. Всего три раза.

Казалось, он удовлетворился моим ответом и принялся машинально вертеть правой рукой обручальное кольцо на пальце.

— А действительно так зорко охраняют, как об этом говорят?

Я ответил ему, что там шляются таможенные патрули, жандармы и полным-полно шпиков, но что, соблюдая некоторую осторожность, можно перебраться в Марокко без особых затруднений.

— Вот и прекрасно, вот и прекрасно… — мягко отозвался Фурнье и налил себе стакан вина.

Я тут же пожалел, что успокоил его. Я подумал, что, напротив, следовало бы преувеличить опасность и посмотреть, какое выражение появится у него на лице.

Я никак не мог воспротивиться этому искушению и добавил:

— Но если мы попадем в лапы пограничникам, нам не поздоровится…

И едва я произнес эти слова, как тотчас же понял, чем грозила ему подобная случайность. Но спохватился я слишком поздно. Слова были сказаны, и я испытал то нелепое, раздражающее чувство беспомощности, которое появляется от сознания невозможности вернуть свои слова обратно.

Фурнье внимательно посмотрел на меня. Боже мой, что он думает?..

— Мне не хотелось бы втягивать тебя в опасное дело… — отозвался он наконец.

Фернандес, сидевший с другой стороны стола, буравил нас взглядом.

Я почувствовал себя уязвленным и тихо возразил с напускным безразличием:

— Мне-то все равно.

Однако Фурнье промолчал, в глазах его застыла какая-то странная усталость.

Фернандес решил разрядить атмосферу и весело воскликнул:

— Ты можешь положиться на Смайла! Всего несколько дней назад он подрался с этими гадами из-за афиш Тодта. Смайл — надежный парень! Вот посмотри, у него еще остались следы на физиономии…

И, откинувшись назад, он расхохотался.

Его неловкая похвала привела меня в большое замешательство. Я отвел глаза в сторону. Однако я успел заметить, что лицо Фурнье стало очень строгим, и разозлился на Фернандеса. Ну что он вмешивается? Слова его походили на разглагольствования мамаши семейства: «Знаете, этот малыш так хорошо учится!» Говорить в таком тоне о моих злоключениях этому незнакомцу, который только что убил человека, показалось мне неуместным и даже немного унизительным. Особенно уязвило меня это его «Смайл — надежный парень!», и я пожалел, что ничем не проявил своего отношения к этому, не ответил ни слова. Мое молчание могли воспринять за ложную скромность дурачка: его кропят святой водой, а он только блаженно разевает рот. Как обидно, что я не сразу нашелся с ответом! Экая досада, что я такой тугодум!

— Кстати, ты ходил на сборище Альмаро? — спросил Фернандес.

Неохотно я ответил:

— Ходил.

Теперь я был настороже. Я боялся, как бы мой товарищ еще чего-нибудь не ляпнул.

— Все прошло гладко?

На этот раз я промолчал. Даже глаз не поднял. Мне видны были только ноги и рука Фурнье. Левая, лежавшая на колене, удивительно сухая, тонкая рука.

— Тем хуже, — заметил Фернандес.

Понемногу все тело у меня онемело. От жары, что ли? А может, от голода? Или от яркого света лампочки, больно резавшего глаза? Мне показалось, мозг мой расплавился.

— Это тот самый Альмаро, — продолжал Фернандес, — который работает на комиссию по перемирию. Он зашибает деньгу и ни в чем себе не отказывает. Сейчас он занимается тем, что снабжает продовольствием Африканский корпус, а также набирает рабочих на стройки Тодта.

Он замолчал и машинально стал постукивать лезвием ножа по стакану. Фурнье молчал. Он о чем-то думал. Я же немного удивился, узнав, каким представляется Фернандесу мой враг. Мне показалось, что это совсем не тот Альмаро, которого я знал. И Фернандес говорил об Альмаро слишком уж спокойно, слишком хладнокровно.