Сэди Джонс - Изгой

Бетон под его ногами был теплым, а голоса людей снова стали очень далекими. Он подумал, видит ли его кто-то, или, может быть, он стал невидимкой. Он оперся одной рукой о край камня и, скользнув в воду, почувствовал, как она сомкнулась у него над головой. Вода была соленой и совсем не похожей на речную. «Интересно, — подумал он, — сколько я смогу находиться здесь без дыхания?» Он позволил воздуху полностью выйти из легких и стал медленно опускаться, пока не достиг дна. Под водой было намного спокойнее. Здесь все больше походило на него самого. Он лег на дно и раскинул руки.

Но это не могло продолжаться долго — возникла необходимость всплыть на поверхность; первый вдох он сделал не потому, что так решил, а потому, что просто должен был это сделать, и это ощущение было прекрасным. Он играл так целый час. Пребывание глубоко под водой без воздуха заставляет ощущать себя очень живым, когда выныриваешь на поверхность, не говоря уже о том, что для него это было хоть каким-то занятием.

Июль 1952 года.

Солнечные лучи падали на прическу идущей Тамсин, но не все время, а только когда пробивались сквозь листву; зато, когда это им удавалось, ее волосы просто сияли. Вся ее кожа казалась золотистой, как будто то, что она теперь была блондинкой, делало всю ее блестящей с головы до ног. Все цвета ее тела и одежда прекрасно гармонировали. На ней было бледно-желтое платье; у нее была очень узкая талия, а юбка ее платья, расширяясь книзу, доходила до колен, так что из-под нее были видны икры ее красивых ног. Руки были голыми, но особенно голой казалась шея, возникавшая над платьем, и Льюис не мог понять, почему это так: голые руки и шея есть у кого угодно, но у других они не выглядят настолько обнаженными. Ее щека, если смотреть на нее сбоку и немного сзади, как это сейчас делал Льюис, была изящно очерчена. Затем он увидел и ее улыбающиеся губы. Однако выделялись именно ее волосы, их бледность, их мягкость, и то, как они были зачесаны назад и удерживались белой лентой — а может, и не лентой, а обручем, или обручем, который был закрыт белой лентой; в общем, что-то их удерживало. Они спускались тяжелой волной к основанию ее шеи, и ему представлялось, что он знает, какие они на ощупь.

Все остальные просто шли рядом. Никто больше, казалось, не обращал на нее никого внимания, кроме этого чертова Эда Роулинса, который был ее одногодком и таковым всегда и останется. Он шел рядом с Тамсин, им обоим было по шестнадцать, и своим присутствием они словно делали всем одолжение, осознавая, что на самом деле они должны находиться совсем не здесь.

На прошлые каникулы ей еще не было шестнадцати, и она не была блондинкой. День рождения у нее был в мае, и Клэр наконец-то отвезла ее в город, чтобы ей сделали прическу. Тамсин посмотрела на себя в зеркало в салоне «У Генри» на Уолтон-стрит и сразу поняла, что пришла пора ей по-настоящему появиться на свет. Она чувствовала, что внешне должна вернуться к тому, какой она всегда была внутри. Из-за того, что в детстве она была беленькой, а потом ее волосы потемнели, она чувствовала себя обманутой. Она знала, что на самом деле была натуральной блондинкой и что однажды все еще увидят это. Так ужасно было ходить с темными волосами, ждать и не показывать окружающим себя настоящую. Она была блондинкой до шести лет, а когда волосы потемнели, она не могла с этим смириться. И каждое лето, когда они немного выгорали на солнце, она думала: ну вот, это мои волосы пытаются снова стать светлыми. Поэтому ее появление «У Генри» и все действа там, когда сам Генри смывал отбеливающий лосьон, накручивал ей бигуди, проверял тон и текстуру, а все его ассистенты, ее мать и даже посетители смотрели на нее с выражением, которое иначе как изумлением и не назовешь, было просто-напросто возвращением на трон. Она снова стала собой. Теперь Эд Роулинс был явно влюблен в нее, Льюис Олдридж, как она полагала, — тоже, хотя он и молчал все время. Рядом с Льюисом шли Фред и Роберт Джонсоны, и она думала, что они еще слишком маленькие, чтобы влюбиться в нее, хотя ее бы это и не удивило. Льюис казался старше их, ростом он был такой же, как Эд, и у него не было видимых недостатков, какие обычно бывают у четырнадцатилетних мальчишек. Но если физически он был ладным парнишкой, то другие проблемы у него определенно были. Он был очень тихим и странным, и никто больше уже не мог с ним нормально поговорить.

Льюис шел, опустив голову, и мечтал, чтобы близнецы наконец заткнулись. Фред и Роберт всегда были не как все остальные люди; возможно потому, что они были двойняшками, им было недостаточно просто присутствовать, они испытывали потребность постоянно делиться всякой информацией. Они все еще были маленькими мальчиками и вели всякие, не вызывающие возражений, разговоры про комиксы «Бино», про насекомых, и все это было Льюису неинтересно.