Сэди Джонс - Изгой

Было около пяти, и к этому времени уже стемнело, поэтому дожидались они в отеле. Элис выпила чашку чая, потом, неожиданно для самой себя, заказала коктейль и практически сразу же второй. Она вынула из бокалов оливки и положила их в переполненную пепельницу.

— Льюис, прекрати! Ты что, не знаешь, что это невежливо?

— Я ничего не сделал.

— Сделал! Ты уставился на меня!

— Я смотрел совсем на другое. На оливки.

— С чего это вдруг? Ты что, никогда оливок раньше не видел?

— Конечно видел.

— Слушай, скажи мне одну вещь. Просто скажи мне одну вещь. Объясни мне, как ты можешь спокойно смотреть на лошадей и лодки и вести себя как обычный ребенок, если при этом ты испытываешь такие чувства? Как это может быть?

Он понятия не имел, о чем это она говорит: какие еще лошади?

— И как это получается, что ты приберег все это… — Она жестикулировала, делая ударение на отдельных словах — …все Это для Меня? Как это так, Льюис?

Ему хотелось думать совсем о другом.

— Ну, давай! — Ее глаза неотрывно смотрели на него. — Почему бы тебе не предпринять такое усилие? Все остальные, черт возьми, могут это.

Льюис смотрел на зеленые оливки в пепельнице. Они были влажными и блестящими, но с одной стороны измазались в сигаретном пепле.

Она попросила счет и, рассчитываясь, рассыпала мелочь. Они спустились на платформу и пошли вдоль поезда, высматривая Джилберта.

— Пойдем. Не отставай ты, ради Бога! С меня уже достаточно.

Джилберт был очень удивлен и обрадован, увидев их, и это, как она и ожидала, стало для нее громадным облегчением. Льюис заметил, что при виде отца она опять надела на лицо обычную красивую маску. Они вошли в вагон, но сесть было негде, и им пришлось искать свободное купе в вагоне третьего класса.

— Льюис, ты выглядишь очень неопрятно. Где твои перчатки? И почему твой ботинок в таком плачевном состоянии?

— Я намочил его.

Элис не сообразила захватить его перчатки и не заметила, что руки у него замерзли. Она почувствовала, как к глазам снова подступают слезы, и на этот раз решила дать им волю.

— Что происходит, черт побери?

После этого уже нельзя было как-то изменить ход происходящего. К моменту прибытия в Уотерфорд для них стало проблемой выйти из поезда вместе со всеми своими знакомыми, делая вид, что у них все в порядке. Льюис полностью замкнулся, и с этим невозможно было что-то сделать, и Джилберту пришлось напомнить Элис, что она должна собраться, а еще он уверил ее в том, что она выпила и расплакалась из-за Льюиса.

Неловкое положение, в какое они попали, да еще и на людях, вызвало у Джилберта приступ беспомощной злости, и по возвращении домой он запер Льюиса в его комнате. Элис приняла ванну, снова навела для него красоту, и после ужина все встало на свои места: Льюис был невозможным, Элис сделала все что могла, а Джилберт простил их обоих. Он простил Элис в постели, но Льюис никогда не узнал об этой части прощения. Он ужинал у себя в комнате, лег спать, не раздеваясь, а за завтраком никто уже не вспоминал о вчерашнем дне.

Элис наблюдала за Льюисом и пришла к выводу, что тот сломлен. Она никогда никому не говорила об этом, особенно Джилберту, которому очень хотелось думать, что мальчик перерастет это, но она чувствовала, что он сломлен и что с этим ничего нельзя поделать. Она надеялась, что он оправится, но уже не верила, что может помочь ему в этом. Он был похож на птицу-подранка. А они всегда погибают, подумалось ей.

Наверху, на террасе, было ветрено, резкие порывы ветра ворошили шелестящие страницы партитур, а полосатые тенты над балконами хлопали и дрожали на ветру. Отель был похож на океанский лайнер, особенно когда над ним бежали облака и казалось, что он отправляется в открытое море. Яркие солнечные лучи играли на меди музыкальных инструментов, так что на них было больно смотреть; дамы, танцующие на террасе со своими кавалерами, вынуждены были прижимать разлетающиеся юбки и придерживать волосы руками.

Внизу, на берегу возле скал было не так ветрено, и июльское солнце раскалило морской песок до такой степени, что можно было обжечься. Здесь Льюис играл в свою игру. С камня он спускался на песок и стоял босой и ждал. Сначала ничего не происходило, потом появлялась боль, после чего он ждал еще немного. Боль поначалу была незначительной, какой-то далекой, но чем больше пекло, тем больше он чувствовал свою связь с ней; потом она становилась невыносимой, ему приходилось двигаться, и, заскочив обратно на камень, он ощущал ее еще явственнее — жесткую, грубую, охватывающую обожженные ступни; потом наступало облегчение, как будто он снова возвращался в этот мир.