Джон Марквэнд - Г. М. Пулэм, эсквайр

Мне бы хотелось снова оказаться в школе потому, что дела там шли у меня неплохо. Правда, я не был в числе вожаков и ничем особенным не выделялся среди своих одноклассников. Однако, не обладая нужными физическими данными, я все же играл в футбол, потому что все должны были играть. Бейсбол мне никогда не нравился, зато я пописывал в школьную газету «Крайер». Не так уж это много, но достаточно, чтобы не чувствовать себя лишним и сознавать частицей коллектива.

Будь такая возможность, я с удовольствием вернулся бы в школу. Даже теперь, всякий раз, когда приближается осень и я встречаю ее за городом, меня охватывает знакомое волнение, будто мне и в самом деле, как прежде, предстоит отправиться в школу. Еще и теперь ко мне временами возвращаются прежние, не поддающиеся описанию чувства, связанные с началом нового учебного года. И тогда я начинаю думать о свежих страницах новых учебников, о футбольном поле с воротами, о теннисных площадках, о красных и желтых листьях осенних кленов в школьном саду. Тогда я словно наяву вижу Шкипера, в те дни еще молодого.

«Хорошо было сыграно, Пулэм, — слышу я его голос. — Не поддавайся! Никогда не поддавайся!»

Каждую осень в памяти у меня начинают всплывать лица одноклассников, приходят на ум их имена, их клички, их физические особенности. У нас был хороший класс. Из него вышли банкир и сенатор штата, два врача и ученый, пьяница и целая куча маклеров и адвокатов. Один был убит на реке Мёз во время наступления в Аргоннах, другой погиб при автомобильной катастрофе, третий умер от паралича сердца; пятеро развелись с женами, двое разорились… А в общем, все получилось не так уж плохо. Мне хотелось бы снова оказаться в школе. Я часто говорю это себе перед тем, как лечь спать. Мне хочется снова оказаться в школе, где кто-нибудь, вроде Шкипера, учил бы меня уму-разуму, разъясняя что плохо и что хорошо. В школе вы всегда и на все могли найти единственно правильный ответ. Что бы ни происходило в мире, школа всегда подсказывала вам, как надо поступать. Мне так хотелось бы вернуться в школу…

Меня очень удивило признание сестры Мери, что она меня терпеть не могла в те дни, когда я приезжал на каникулы домой. Разговор произошел около года назад, когда я зашел к ней подписать один документ. Была вторая половина субботы, Мери только что вернулась с прогулки верхом и еще не успела снять жакет из твида, сапоги и бриджи. Ее мужа, Джима, дома не было, и Мери спросила, не хочу ли я выпить коктейль. Мы выпили по нескольку бокалов — видимо, значительно больше, чем следовало. Я пил потому, что, как мне казалось в тот день, кроме коктейля, у нас с Мери не было ничего общего, мы пошли в жизни разными путями. Однако каждый из нас хотел казаться милым.

— Дерни еще стаканчик, — предложила Мери. — Совсем обалдеешь от удовольствия.

Я с интересом подумал, что сказала бы наша покойная мать, послушав мою сестрицу. Мери взяла меня под руку и усадила на кушетку.

— Тебе идет, когда ты становишься развязнее. Выпей-ка еще, и залпом. — И тут без всякой видимой причины, если не считать джина и вермута, мы заговорили о прошлом, словно по-прежнему, как и в былые времена, виделись изо дня в день. Именно тогда Мери и сказала, что ненавидела — меня, когда я приезжал из школы домой.

— Откровенно говоря, я была плохо приспособленным к жизни ребенком, — заметила Мери. — Поэтому-то каждая мелочь и доводила меня до припадков со слезами и визгом.

— А ты и сейчас плохо приспособлена к жизни.

— О нашем отце ничего плохого не скажешь, — продолжала Мери, — но вот с матерью я никак не могла поладить. А нашего старика я не виню, нет…

— Ну, знаешь ли, Мери… — начал было я.

— Разве это так уж предосудительно, мой милый, — перебила Мери, — высказаться иногда с полной откровенностью? Мать даже сказала мне как-то, что половая проблема — это тяжкое бремя, которое должна влачить женщина.

— Ну, знаешь ли, Мери!

— И ты был влюблен в нашу мать, как Эдип.

— В мире нет ничего более священного, чем мать, и я не намерен молча сидеть и…

— Дорогой мой, но почему бы нам не поговорить свободно и откровенно? Это же забавно.

— Не нахожу ничего забавного в том, чтобы обливать грязью родителей.

— А родители тут ни при чем, Гарри. Наши чувства к ним, как и наша взаимная антипатия, были подсознательными. Мы ненавидели друг друга, потому что соперничали из-за любви к матери.

— Боже, да не было у меня к тебе никакой ненависти, Мери! Я всегда очень любил тебя.