Григорий Ряжский - Подмены

Начиная с послеобеденного времени, мы занимали свой пост, по возможности меняя его, чтобы не вызывать лишних подозрений. Впрочем, по внешнему виду мы давно уже ничем не отличались от заурядных киевских пенсионеров не первой свежести. Убивать должен был я. Наган был у меня при себе, засунутый под ремень справа. Летом – под пиджаком, зимой – при застёгнутом на все пуговицы пальто. Все семь патронов – каждый в своей отполированной изнутри ячейке и наготове. Двойра же, оставаясь на улице, должна была в случае отмены подать мне знак или упредить как-то ещё. Как – мы не знали: рассчитывали лишь, что Бог не оставит нас своей милостью, несмотря на то что совершаем наиболее страшный грех из возможных. И если палец мой, дрогнув, не сумеет в ответственный момент нажать спусковой крючок, думал я, то это сделает за меня Господь, на время, как и я, забыв о своей же главной заповеди. Иначе он не с нами, а мы – не с ним.

Уезжали мы всякий раз этим же днём, вечерним скорым, с тем чтобы утром оказаться в Москве, на Киевском вокзале, с результатом или без него.

Так и вояжировали безуспешно, считай, до начала брежневских лет. Кажется, то был шестьдесят четвертый, октябрь, по-моему. Запомнилось по тому, как бессовестно поступил он, новый командир жизни наших граждан, с Хрущёвым, которого мы с Двойрой презирали не меньше остальных, но кому удалось хотя бы на время избавить неласковое отечество наше от проклятого сталинского наследия. Так вот, в тот день он появился наконец, Варшавчик, и впервые так, что можно было убить. Застрелить. До этого дня мы видели его несколько раз, но каждый такой случай по разным причинам становился для нас недопустимым. Или был он не один: с Асей, например, или же с дочерью, которую они успели родить, оставшись целыми и невредимыми. А бывало, что и с внучкой. Или же помехой нашему делу мог ещё стать шофёр, возивший его на служебной машине Украинского филармонического оркестра.

Тот день в октябре, видно, стал особенным: Евсей вернулся домой пешком. Один был и к тому же, как нам показалось, слегка нетрезв: в руках пышный букет, белый шёлковый шарф, мотаясь, одним концом свисает с шеи, доставая чуть не до колен, – идеальный вариант для убийства негодяя, когда враг теряет бдительность, сочетая эту потерю с замедленной реакцией. Но в то же время – не утрачена способность разобрать последние в жизни слова, чтобы долетели они до подлого разума. Оставалось лишь дождаться момента, когда за ним захлопнется подъездная дверь, и тут же зайти следом. Только дверь так и не захлопнулась. В дверях Варшавчик столкнулся с внучкой, и та, увидев деда, схватила его за руку и потащила прочь со двора. Оба вернулись через десять минут, ужасно довольные, с мороженым в руках.

Двойра не скрывала расстройства. Я же, ещё не до конца сознавая, что именно могло произойти, но так и не случилось, признаться, испытывал некоторое облегчение. Возможно, то было из-за ребёнка, который, ещё малость, и лишился бы дедушки, или, вполне вероятно, оттого, что в этот решающий момент наша с Двойрой жизнь уже окончательно потеряла бы дальнейший смысл. А пока что в том, как она складывалась теперь, пускай и бесплодно, и без видимого результата, имелся всё же некоторый резон к продлению таких же дней, месяцев и даже лет, складывавшихся в оправданный остаток существования на этой земле. Быть может, думал я уже потом, когда скорый Киев – Москва, минуя некрасивые пригороды, приближался к столице, это ангел-хранитель постарался так, оберегши Варшавчика от гибели. Ангел ведь за тем и даден каждому – не взвешивать да прикидывать, а исполнять волю того, кому видней. Только кто он таков, кому видней, что лучше жить Евсею, а не умереть, как умерли безвинно Нарочка, Эзра и Гиршик и лишь по случайности выжили сами мы, я и моя Двойра. Ангел ведь приставляется для охраны доброго человека и помощи ему в таких же добрых делах. Так куда ж смотрел Отец Небесный, приставив ангела к людоеду? Иль отвернулся Он от него в нужный момент, как и сам ангел отворотил взор от своего подопечного, когда тот не доброе деяние, а страшный грех совершал? Двойра же, посмотрев вдруг на меня, сказала, будто почувствовала, о чём размышляю:

– Прекрати, Ицхак, даже не смей думать о том, не стоит эта падаль твоих мучительских рассуждений. А не хватит у тебя решимости, можешь не сомневаться, я его сама убью, даже если попытаешься меня остановить.

Такая она была, моя незабвенная Двойра. Пишу в прошедшем времени, потому что, коль уж читаете вы эти строки, стало быть, нет на этом свете ни её, ни меня самого.