Григорий Ряжский - Подмены

Но это же был для нас и удар – стало окончательно ясно, что дороги в родной оркестр нет для нас и не будет. Мы просто не имели права появиться на глаза детоубийце Варшавчику – хотя бы по той причине, что могли невольно раскрыть наше с Двойрой намерение относительно жизни этого человека на земле. Сам по себе план наш был наипростейшим – сделать так, чтобы его не было в живых. Как больше не было в живых Нарочки, Эзры и Гиршика.

– Сможешь смотреть ему в глаза, – спросил я Двойру, – смотреть и никак себя не выдать, кроме простой и ясной ненависти?

– Нет, – ответила мне Двойра, – не смогу. А ты смог бы?

– И я не смогу, – отвечал я Двойре. – Мы просто с самого же начала раскроем себя и тем самым порушим свои планы.

– А они у нас есть? – спросила меня Двойра.

– Они у нас непременно будут, – ответил я ей тогда, ещё не зная того, как всё обернётся. При этом оба мы понимали, что если просто сдать его властям, поведав свою историю, то вряд ли кто в неё поверит. Или даже если и поверит, и даже если власть накажет Варшавчика заключением, то это никак не поможет нам избавить его от жизни, которой он больше не заслуживал. Это лишь отделит нас от возможности поквитаться с ним так, как мы того хотели. И потому нам следовало ждать своего часа.

Через полгода мы с Двойрой устроились в Оркестр народных инструментов, где и прослужили вплоть до кончины проклятого вождя. Восемь долгих лет жили мы неподалёку от нашего заклятого врага, пристально следя за тем, как тот набирает очки, как медленно, но упрямо скребётся по карьерной лестнице, стремясь достичь лишнего почёта и славы, равной бекасовской.

Мы же с Двойрой так и жили своей почти бесшумной жизнью, ни к чему не стремясь и никому не пытаясь доказать высокий уровень нашего с ней исполнительского мастерства. Нам это было больше не нужно. Те, чьё признание мы хотели иметь, в чьей оценке воистину нуждались, уже двенадцать лет как покоились в сырой земле Бабьего Яра. Наши незабвенные Нарочка, Эзра и Гиршик. И вместе с ними Зиновий Борисович Бекасов.

Время шло, но ничего не происходило. Смерть и божья кара не забирали Варшавчика. Да и отчего ей было такое сотворять? Наверно, знал он, как утаить свои преступления и от них. И тогда в один из дней я сказал моей Двойре:

– Я просто убью его, Двойра. Застрелю из пистолета. И тогда смерть уже точно настигнет этого нелюдя, если я проделаю ему в сердце дыру. А что будет с нами после, уже не будет иметь значения. Ты согласна?

– Я согласна, Ицхак, – твёрдым голосом ответила мне тогда любимая жена моя Двойра. – Мы убьём негодяя, и лично я стану тебе в этом помощницей. И если у тебя не хватит решимости спустить курок, то я буду рядом и сделаю это за тебя.

Через короткое время мы с женой вышли на пенсию, почти одновременно: подошло время, и мы не стали его искусственно продлевать. Планы мести, которые занимали все наши мысли, были много важней любой уже не обязательной для нас занятости. Жили мы более чем скромно, и того, что имели, вполне хватало, чтобы и дальше продолжать такое же тихое бездетное существование. Если честно, я не знаю, жили ли бы мы вообще, если бы не имели главной цели, – впрочем, я уже неоднократно говорил об этом. Оставалось привести в действие механизм расплаты, а для этого нужно было заиметь оружие. Не стану рассказывать в подробностях, как именно проблему эту мне удалось разрешить. Скажу только, что пришлось лишиться скрипки в обмен на средства, которые с меня потребовали за наган М-1895 с барабаном патронов. Позднее я узнал, что лишаться инструмента было вовсе не обязательно, любое оружие ближнего боя, в неимоверном количестве осевшее после окончания войны в руках у населения, стоило не так и дорого, и, сэкономив на паре обычных пенсий, мы с Двойрой могли бы легко закрыть нашу надобность. Однако и тут нашлись бесчестные люди, без труда сумевшие обмануть нас, объявив непомерную цену за испрашиваемый предмет.

Так или иначе, дело было сделано, мы стали обладателями смертельного предмета, призванного устранить врага из его ничтожной жизни. И это уже была реальность, которая неизменно включает сознание. Да, мы хорошо осознавали, к чему готовы и на что идём.

Но выяснилось и прочее. Мы стояли слишком близко к нему, и это могло воспрепятствовать нашей задумке. Нужно было отойти как можно дальше, быть может, совсем далеко – настолько, чтобы стать в этом городе чужими. Чтобы явиться из ниоткуда и, совершив миссию возмездия, вновь исчезнуть из этих мест. Тем более что жить в городе, отнявшем твоих детей, со временем становилось для нас всё невыносимей. Решение, однако, пришло сразу, в одночасье.