Григорий Ряжский - Подмены

«Вскоре мы, получив обменный ордер, въехали уже на собственный московский адрес. Конечно же, не думали, что люди, каких мы с Двойрой невольно потеснили, окажутся такими терпеливыми и незлобными. Откровенно говоря, готовились мы к худшему, понимая природу человеческого устройства, – в особенности тех, кого, на их взгляд, сделали несправедливо обиженными. В общем, с первого же дня мы с Двойрой решили, что жить станем тихо, почти незаметно, никак не доставляя владельцам отдельной прежде квартиры любых исходящих от нас неудобств. Можно сказать, что все первые годы нашей коммунальной жизни, вплоть до кончины самого главного негодяя, протекали на удивление безмятежно. Соседи, люди, по всей видимости, интеллигентные, старались ни видом, ни любым своим действием не обозначить превосходство права их на общую площадь. Да и мы, если на то пошло, не давали к тому повода: друзей и знакомых не имели, и потому с нашей стороны посторонних людей в квартире не бывало никогда. Три раза в году мы позволяли себе небольшие празднования, которые, впрочем, никак не могли коснуться соседских ушей. То были дни рождения – Нарочки, Эзры и Гиршика. И это было нашей единственной памятью о них, не считая тех немногих вещей, которые мы не смогли оставить в Киеве. Я же сам это и предложил Двойре, понимая, что одна лишь мысль о том, что вещи наших детей окажутся на нечистой помойке, привела бы мою жену в состояние непредсказуемого помешательства. Другой заботой стали ноты Листа, судьбу которым мы определили вместе с Двойрой сразу, как только родился маленький Гарольд Грузинов-Дворкин.

Несколько позже, когда Анастасия Григорьевна Грузинова поселилась в квартире уже для постоянной жизни, обитание наше сделалось чуть более тревожным. Не то чтобы жизнь моя и Двойры превратилась в тихий и нестерпимый кошмар, – нет, совсем не так. Как и прежде, мы продолжали обитать там же, не зная страха и не ожидая подлости, так часто принятой нынче в коммунальном соседстве. Однако то недоброе, столь явственно исходившее от этой женщины по отношению к нам, порой вынуждало нас искать ещё большего уединения в четырёх своих стенах. Поверьте, давно бы мы прервали уже это никчемное и бессмысленное существование, лишь продлевавшее нашу многолетнюю муку, кабы исполнена была уже главная причина его – задуманная нами месть.

И вот здесь, переходя к заключительной главе исповедальной повести своей, я расскажу вам, как в итоге всё и разрешилось. Обдумывая план лишения жизни детоубийцы Варшавчика, мы с Двойрой пришли к заключению, что наилучшим вариантом наших действий станет слежка за ним у дома. И как результат – смертельный выстрел там же, внутри подъезда. Наличие свидетелей нас волновало уже не так, хотя лучше бы, разумеется, всё совершить в их отсутствие. Выбирая между добровольным уходом из жизни и тюрьмой, в которой бы заживо гнили, мы, не сговариваясь, однозначно предпочли для себя первый путь.

Конечно же, мы знали, где он жил. Не знали того лишь, что со временем, уже став руководителем нашего бывшего оркестра, Евсей Варшавчик переехал, получив другую жилплощадь. Это, к несчастью, стало нам известно лишь спустя четыре года ежемесячных дежурств возле его старого подъезда. С трудом, так, чтобы не выдать себя, нам удалось через давно знакомых оркестрантов выяснить новый адрес его проживания. Теперь они с Асей жили в большом доме на Городецкого, неподалёку от Крещатика. Надо сказать, новое место в отличие от старого было весьма удобным – в том смысле, что подходы к месту будущего убийства, особенно летом, утопали в дворовой зелени и там же имелся довольно удобный пятачок, на каком вполне получалось укрыться от посторонних глаз.

Мы с Двойрой сразу для себя решили: пока не рассчитаемся с убийцей наших детей, до тех пор будем совершать ежемесячные поездки в Киев. Следить станем в течение одного дня, начав с обеда. Основной расчёт наш падал на вечер, на момент возвращения Варшавчика домой. Утро само по себе было куда как надёжней, поскольку выход его из дома в эти часы был наиболее вероятным, но именно это и не позволяло войти в подъезд вслед за ним. На улице же мы не хотели совершать задуманное в силу известных уже причин, и не только.

Как правило, мы уезжали вечерним поездом Москва – Киев. Вещей, за исключением саквояжа с револьвером, у нас не было. Налегке бродили мы по городу, иногда посещая места прошлой жизни, но всякий раз, как только приближение к ним становилось избыточно близким, я видел, как Двойре делалось дурно, как её начинало пошатывать, как закатывались её глаза и как в бессилии, уже почти на ощупь искала она себе место, чтобы присесть.