Григорий Ряжский - Подмены

Двойра была уже близко, и я вздрогнул, как будто проснулся. Суровое лицо жены было искажено: то ли злоба присутствовала в нём, то ли удивление, то ли это была сама ненависть. В любом случае, то был для меня сигнал к действию. Я резко распахнул дверь и оказался внутри подъезда. Варшавчик стоял у лифта, которому после спуска оставалось лишь замереть на первом этаже. Лифт щёлкнул: Евсей открыл лифтовую дверь, обернулся и, всё ещё пребывая в рассеянности, мимоходом глянул на меня:

– Едете?

– Еду, – ответил я и пристально посмотрел на него. Отчего-то на лице его не обнаруживалось счастья, которое я, наверно, ожидал найти. Так мне хотелось, так было легче и спокойней убивать – ведь сердце злодея твердо в счастье, и пуля моя не пройдёт через него, как сквозь вязкий кисель: она пробьёт его насквозь, она разрушит его и разорвёт на такие же твёрдые рваные куски.

Он зашёл в лифт и, дождавшись, пока я войду следом и закрою дверь, отстранённо поинтересовался:

– На какой вам?

– Я поеду домой, – ответил я ему, – а ты сейчас поедешь вниз, к чертям, в ад. – И вытянул из кармана наган.

Взводить курок было необязательно, достаточно было лишь с усилием нажать на спусковой крючок. Что я и сделал, отведя глаза в сторону. Прогремел выстрел, и я вдруг увидел, как художественный руководитель оркестра с удивлением рассматривает небольшое отверстие на своём пальто, образовавшееся в районе его живота, между второй и третьей пуговицей, если считать сверху. Оттуда уже начинала высачиваться красная жидкость, медленно обращаясь в небольшое тёмное пятно, плохо заметное на чёрной пальтовой ткани. Резко запахло пороховой гарью: судя по всему, патроны эти изготовлены были ещё при царе Горохе, но, как видно, убойной силы не потеряли. Нужно было стрелять ещё: враг был жив, он даже не съехал на пол, а лишь, приставши спиной к лифтовой стене, успел чуть заметно сползти книзу, где и замер на полусогнутых коленях в промежуточной точке нашей мести.

Наконец Варшавчик оторвал взгляд от дырки в собственном теле и, подняв на меня замутнённые глаза, невнятно пробормотал:

– А-а… как… кто… вы… кто… это что-о… – Испуга в глазах его не было: одно лишь непомерное удивление и какое-то полудетское отчаяние. Не мольба и не надежда – именно отчаяние. Или, возможно, надежда, просьба о помощи, должной немедля быть оказанной как разумное следствие случившегося недоразумения. Теперь уже я думаю, он даже не понимал, что это был почти прицельный выстрел из огнестрельного оружия, – настолько дикой в его глазах выглядела ситуация и настолько он был к ней не готов. Варшавчик явно пытался выговорить что-то ещё, протянуть ко мне руку. Но слова тормозились и застревали где-то в его глотке, рука же безвольно падала, едва начав движение в мою сторону. Нужно было добивать его, и как можно скорее. Остатком разума я понимал, что время уходит, что и сам я уже нахожусь в пределах отчаянного риска, но… не мог. Рука, в которой я продолжал держать револьвер, судорожно сжимала рукоять, но не слушалась. Внезапно я ощутил, что ранен сам, точно так же, как и мой враг. Разница была лишь в том, что одна дырка была в животе убийцы наших детей, другая же – в моей голове, недалеко от левого виска, который пульсировал теперь с неистовой силой, замедляя скорость мысли и действия, коим я приказывал себе довершить начатое. Между тем Варшавчику удалось наконец кое-как приложить кисть руки к кровавому пятну, уже обильно растекшемуся поверх его пальто, и даже слегка прижать её к месту входного отверстия пули. Он поочерёдно смотрел то на меня, то на собственную кровь и хватал ртом воздух. Однако я видел, что это не была агония. Но знал, что то был последний шанс: в любую секунду в подъезд могли войти посторонние и открыть лифтовую дверь. Однако уже ничто не могло заставить меня совершить ещё один выстрел. Передо мной был убийца, и ему было плохо. Возможно, он даже умирал сейчас на моих глазах, и ему требовалась помощь. Простое, самое обыкновенное человеческое содействие. Иначе он просто умрёт. Надо было что-то делать. Внезапно хлопнула подъездная дверь, кто-то энергично поднимался к лифту, стуча твёрдыми каблуками по мраморным ступеням, ведущим к месту преступления.

„Всё… – успел лишь подумать я. – Это и есть конец: его не спас, себя не уберёг…“

Дверь распахнулась. В проёме лифта стояла Двойра. Лицо её было строго и холодно. Глаза смотрели прямо, однако видели всё – даже чуть отмотанные назад события ужасных последних минут.