Григорий Ряжский - Подмены

Дальше повествую; уже немного осталось из того, о чём хотел рассказать тебе, незнакомый читатель.

Последующие годы мало чем отличались от предыдущих. По-прежнему жили мы с Двойрой тихо, сами по себе, редко сталкиваясь с внешним миром, стараясь избегать по возможности лишних контактов. Да и не было больше на земле ни людей таких, ни событий, какие могли бы притянуть нас к себе, вдуть новой жизни в стариковские наши мехи, одарить другой надеждой, кроме той, к которой шли мы, не зная остановки и передыха, чтобы осмотреться, выдохнуть и, быть может, передумать. Будто заведённые, раз в месяц, а когда, бывало, чуть реже, убывали мы, каждый раз неизменно возвращаясь туда, откуда уезжали убивать. Не складывалось, не получалось, не сходилось. Не шёл Евсей Варшавчик навстречу смерти, уклонялся, огибал. Или же сама смерть не хотела забирать его, отказываясь принять к себе ещё одну негодяйскую человеческую особь; она словно давала нам знать, словно намекала, что у неё и так с ними перебор и что нам следует, наверно, отбросить нашу бесплодную идею и остановиться, пока она не взялась за нас сама. Нет, этого мы никак не могли ей позволить – нужно было жить дальше, чтобы действовать согласно плану мести, который полностью совпадал с планом вынужденной жизни и заслуженной собственной смерти.

Ну а дальше… Дальше минуло десять долгих лет, равно тусклых и одинаково безутешных в нашем бесконечном горе. Просвет, который, казалось, в какой-то момент мелькнул, так более и не показался. Всё оставалось, как и прежде, – Евсей успешно руководил оркестром, не собираясь, как видно, на пенсию вовсе. Шофера у него менялись, но служебная машина всё так же ждала его по утрам и привозила к дверям подъезда ближе к вечеру. Но теперь мы уже отслеживали и гастроли его оркестра и в те пустые дни, когда он отсутствовал в городе, подгадывали не приезжать.

Между тем путешествия наши длились с почти что привычной уже регулярностью. В такие дни даже стариковские болезни куда-то отодвигались, уступая место вполне сносному самочувствию и давая нам с Двойрой добавочные силы для новой поездки в Киев – город, в котором уже успела вырасти его внучка, превратившись в зрелую девушку с красивым лицом и статной фигурой, и где уже заметно сдала его Ася, перейдя из женщины солидного возраста в пожилую даму состоятельной наружности. Сам же Евсей словно законсервировался, сохранив прежнюю подвижность тела, моложавость облика и добродушную подлость улыбки, с которой, видно, расставался только по ночам.

Но это случилось. Вчера. Я завершаюсь.

Он возвращался один, непривычно рано для обыкновенного рабочего дня. Мы только появились, успев занять место, с которого всегда наблюдали. Он шёл не спеша, будто был немного рассеян, поглощённый важными мыслями, или же от чего-то устал. Двойра посмотрела на меня и ничего не сказала. Да и зачем – я и так прекрасно понял немые слова своей жены: Ицхак, пойди и убей его!

Я открыл саквояж и, вытащив оттуда наган, переложил его в правый карман демисезонного пальто. Двойра заблаговременно уширила его, надставив внутренность дополнительной шёлковой тряпицей, чтобы оружие нашей мести не высовывалось наружу и в случае нужды легко соскользнуло вниз. До дверей подъезда ему оставалось около десяти шагов. Мне – все сорок. Кроме того, ещё нужно было вести себя так, чтобы, случайно обернувшись, Варшавчик не признал во мне Ицхака Рубинштейна. Иначе дело могло не выгореть, и тогда более тридцати лет жизни во имя мести сделались бы прожитыми зря. Однако, ничего не почуяв, Евсей зашёл в подъезд. В этот момент боковым зрением я заметил, как с места стронулась Двойра и стремительным шагом стала приближаться ко мне. Было ощущение, что моя жена на время забыла о важной роли, которая ей предназначалась, – наблюдать за обстановкой и в случае любой опасности подать знак или же под любым предлогом на короткое время преградить дорогу тому, кто шёл бы следом.

Дверь за Евсеем захлопнулась в тот момент, когда я приблизился к подъезду. Оставалось лишь зайти внутрь и поразить его выстрелом в сердце. Странное дело, я никогда не думал о том, как стану убивать его: в сердце ли, в голову, в спину, а может, просто в живот, чтобы надёжней было не промахнуться. Не размышлял я и о том, скажу ли я ему слова, какие приведут моего врага в предсмертный трепет, или же просто совершу возмездие молча. Оружие, как наказывала Двойра, следует бросить на месте преступления, дабы избежать последующей поимки с доказательством факта смертоубийства. Голова моя работала чётко, руки почти не дрожали, глаза видели ясно, как никогда, хотя и смотрели через сильные плюсовые стёкла. Некоторая дрожь, однако, имелась, но исходила не от рук и тем более не шла изнутри. Слабое дрожание это словно находилось вокруг меня, везде: будто взяв начало у сáмой земли, далее оно распространялось волнами, смешиваясь со звуками мирного города, с детским смехом, едва доносившимся из ближнего парка, с чириканьем местных воробьёв, с шуршаньем мартовского ветра о кроны дворовых лип, с мокрыми шлепками по талому снегу подмёток редких прохожих, спешащих укрыться от промозглой непогоды в тепле и уюте родного дома. Я слышал эти звуки, я чувствовал их, я осязал их всей кожей сразу. Они как будто проникали сквозь меня, не задерживаясь, не видя во мне преграды на своём пути, но оставляя в глубине моего податливого тела слабые отзвуки всей нашей предыдущей жизни – той, что, перестав когда-то быть драгоценной, сделалась всего лишь потребной для того, чтобы, дождавшись своего часа, зайти в эту дверь и произвести два… нет, лучше три смертельных выстрела.