Григорий Ряжский - Подмены

– Нужно сделать обмен, – проснувшись в один из дней, пробормотала вдруг Двойра. И помрачнела лицом. – Давай уедем отсюда насовсем, навсегда. В Москву, где нас не будут знать и ничто не станет напоминать нам о прошлом. Как и о том, что мы сделали с Варшавчиком. – (Уже тогда мы говорили с ней о том, что станет с ним, как о свершившемся факте: иначе и быть не могло, коль скоро в руках наших оружие, а в сердце готовность к акту возмездия.) – Я не могу больше жить здесь, в этом доме, в этой квартире, в этом городе, я постоянно слышу их голоса, они преследуют меня, они не дают мне есть, спать, дышать. Мне порой кажется, земля уходит из-под ног моих, я словно не живу на твёрдой поверхности, я будто плыву, плыву куда-то, проваливаюсь вниз, а сверху темно и беспробудно, и кажется, уже никогда не будет света и я навсегда останусь в этой тьме. Они здесь, Ицхак, ты слышишь? Они рядом, каждый день и каждую ночь, и это невыносимо ощущать; мне кажется, ещё немного, и я начну сходить с ума. Я хочу увидеть их, наших детей, и если для этого надо умереть, то я готова. Мы ничего не знали о жизни, обитая в этом вакууме, во мраке, в этом подлом обмане. И мы ведь так мало знаем о смерти, – так почему мы должны её бояться? То, что в жизни было у нас хорошего, то и останется с нами после неё.

Признаться, меня и самого время от времени посещали подобные мысли, но я не думал, что следует отрываться столь далеко от родных мест. Просто была потребность сменить обстановку, привести в порядок собственный мозг, сбросить непосильный груз тех лет, какие разделяли нас теперь с Нарой, Гиршиком и Эзрой.

– Конечно, дорогая, – ответил я Двойре, – уедем отсюда далеко, и последнюю нашу с тобой симфонию мы сыграем, находясь уже не здесь.

Если честно, нам было всё равно, мы не задумывались о том, что выгадаем или прогадаем в результате того или иного обмена. Просто оба мы знали – после того, как всё закончится, не захотим больше жить. Ни я, ни Двойра ни разу не заводили о том речь. Мы чувствовали, что так будет. Так – видели. Бог, что жил внутри нас, повелел нам так, обоим. Раньше мы с Двойрой думали, что он где-то снаружи, наверху, в стороне, откуда смотрит на нас. Но нет – он всегда был и жил внутри нас, оттуда же и глядя на каждого, из центра нашей общей души. Он будто говорил нам, направлял, подсказывал – то, ради чего мы умрём, стоит нашей смерти. А ещё мы знали с женой, тоже придя к этому независимо друг от друга: умереть – означает перестать умирать.

Действовать я начал с того же дня. Пришёл в исполком: сказал, хотим в Москву, навсегда, по обмену, с потерей в площади – что будет, то и ладно. Дальше они, выяснив, где и чем мы владеем, уже всё сделали сами. Связались с московским горбюро, обговорили тему по-своему, и в результате определили нам подселение в приличное место, на Каляевскую улицу, в квартиру к хорошим людям, которых так или иначе требовалось уплотнять. Во всяком случае, именно так нам объяснили. Такой уж был момент: безвинных сталинских сидельцев стали к тому времени возвращать из лагерей, большими тысячами. И где-то ведь нужно было селить их, невольных лишенцев, взамен когда-то у них же отнятых законных метров…»

Дверь в полукомнату приоткрылась, Лёка сунул голову в проём, спросил:

– Пап, ты обещал соседский сундук вместе на попа взгромоздить. Сейчас можешь?

Моисей Наумович оторвался от рукописи не сразу, для этого ему пришлось переждать те несколько секунд, за которые слова его сына, обретя по пути смысл, достигли головы. Глянув на недочитанный остаток записей Рубинштейна, он отозвался:

– Минут через сорок, Лёк. Закончу и приду, сделаем.

– Ладно, – согласно кивнул сын, – мы с Катей пока с мелочёвкой кой-какой разберёмся, а то даже ничего положить некуда, сплошные завалы стариковского наследства.

– Угу, – машинально буркнул отец, – давайте-давайте, я скоро. – И опустил глаза в текст. То, что он уже начинал предугадывать, вновь заставляло его неотрывно всматриваться в буквы, которые, догоняя слова, будто не желали складываться в ускользающие фразы, обретать законченные смыслы. Словно не они, эти твёрдые рукописные литеры, выстланные с сильным правым наклоном, стремились навстречу глазам Моисея Наумовича, – скорее, это сам он пытался ухватить их собственным зрением и задержать, в то время как те уже рвались вперёд, заставляя и его гнать дальше, одолевая все мыслимые и невозможные преграды на пути следования всей этой поразительной исповеди мёртвого человека, неслышно кричащего из той бесконечности в эту.