Григорий Ряжский - Подмены

– Я уже еду, – ответил он не задумываясь, – а что такое?

– Надо поговорить, Моисей, и так видимся реже некуда, а дела-то никто ведь за нас с тобой не сделает.

– Ты о чём, Верочка? – не понял он. – Какие дела?

– Приезжай давай, дома потолкуем.

После разговора с женой настроение продолжать чтение у него пропало. Да он и сам не хотел, если в спешке. Обычные рукописные слова, что прямиком вонзались ему в голову, драгоценны были уже сами по себе и потому требовали сосредоточения и обстановки. А как тут соберёшься с мыслями, когда в тебе есть нужда, пускай даже и не такая неотложная, как в случае с супругой.

«Была ведь когда-то склонна чуть ли не к рабству, – мельком подумал он о Вере, пока поднимался, одновременно засовывая блокнот в портфель, – а тут глазом не успел моргнуть, как сама начала порабощать».

Он надел плащ и фетровую шляпу, которую с недавних пор стал носить: Верочка где-то приобрела и всучила, для солидности. А ему вдруг самому понравилось. И в институте одобрили, высказавшись в том смысле, что эдакое новшество очень даже способствует профессорскому статусу. Впрочем, он и так про себя знал, что практически уже классик двух своих же предметов – теоретической механики и сопромата. Только знание это с определённой поры, продолжая ублаготворять честолюбие, перестало приносить прежнюю чистую радость. Возможно, в числе прочего было это ещё и потому, что дома его уникальным даром учёного и педагога никто никогда не восторгался. Домашние вообще об этом почти не говорили, ограничиваясь чисто бытовыми подробностями его институтской службы.

– Премию давали? – разве что могла между делом поинтересоваться жена, если не забывала справиться и об этом.

– Ты там лучше не обедай у себя, Моисей, – наставляла тёща, проявляя заботу, – лучше я тебе с собой соберу, в коробку вон с под бритвы «Харьков», пюре наложу и котлет к нему нажарила, она ж с пластмассы, не растекётся, если что. И без комбижирóв этих неприятных. Они с вас только деньги гребут в буфетах этих, а пользы от их еды никакой, одно кишечное расстройство и обман.

Да и сам он начиная с некоторых пор перестал в силу известной причины предпринимать любые шаги для продвижения в Академию. Сосредоточился на делах не более масштаба кафедры и на преподавательской работе. Замечал лишь, что всё куда-то медленно оттекает, сливаясь в недосягаемый низ, просачиваясь сквозь мелкоячеистую сеть, через какую уже не проникает рука.

Когда пришёл домой, Вера ещё не появлялась. Анастасия Григорьевна, поджав губы, молча подала ужин. Вероятно, надулась, что не попросил обождать с едой до Верочкиного прихода. Она вообще в последнее время старалась всячески приостановить зреющее на её глазах разобщение семейства. Тому, конечно, были и разумные, с её точки зрения, объяснения, но имелись и прочие, ничем, на её же взгляд, не объяснимые. Каждый теперь, имея вольную площадь, жил на свой отдельный манер. Она же, не примыкая толком ни к одному из семейных подразделов, чаще оставалась в тени событий и общений. Вот и теперь, подав молчаливому Моисею и придвинув хрен, будет дожидаться усталой и неразговорчивой дочки. А после набегут молодые. Да к тому же порознь – то из-за Гарольда, а то из-за этой странной Лёкиной учёбы, которая вечно не как у нормальных. То в ночь вдруг пропадёт, а то белым днём, когда все учатся, так отдыхает или вообще спит. И Катюня ему голову, как видно, лишний раз не морочит: любит как есть, со всеми делами его и мороками.

Отужинав, Дворкин поднялся, слабым кивком поблагодарил тёщу и удалился к себе. Мысль была одной – как можно скорей, хоть и не спеша, дочитать записи Ицхака Рубинштейна. Что-то подсказывало ему, что впереди его ещё ждёт некий важный раздел повествования, проливающий свет на многое, до чего не добивало пока что собственное воображение. Он стал читать сразу, как только опустился в рабочее кресло.

«Майя Яковлевна появилась на второй день после нас. Увидела, всплеснула руками, схватилась за голову:

– Ицхак, Двойрочка – как, откуда, почему?

То вновь была нежданность, ещё одна непредсказуемая гримаса всё той же судьбы, напрямую, видно, соединённой со Всевышним. И мы поняли, что не пропадём. Через полчаса уже вовсю дымилась печь, горела лампочка, но занавески на окнах оставались наглухо задёрнутыми. Мы пили чай и обдумывали, как нам дальше жить, втроём. Никто ведь не знал, до какой поры немец простоит на Украине.

– Завтра схожу узнаю, кто теперь старостой, – поразмыслив, сообщила Майя Яковлевна. – Если из своих, то будет, думаю, полегче. А коли чужой, придётся переселять вас на чердак, там и жить будете, по моему свистку. Тут же всё как на ладони, особенно зимой: один натоптал или трое – уже разница. Кому надо, тот сразу приметит. Так что тропки прочищу, если что, по ним будете ходить ночами в будку. А днём для вас – ведро…»