Ричард Форд - День независимости

– В принципе, да. Думаю, я смогу быть полезным ему. В большей мере, чем омбудсмен.

Не знаю, что еще я мог сказать ей, глядя на темную крону шелковицы, на отражение в окне: мужчина, одиноко сидящий за столом с телефонной трубкой у уха, настольная лампа, все остальное теряется в темноте. Сложные ароматы не один час назад совершавшейся на чьем-то заднем дворе готовки еще висели в вечернем воздухе.

– Завтра он спросит, когда ты приедешь его навестить, – сказала она, не меняя тональность голоса.

– В пятницу. Скажи, что я навещу его в любой неволе. – И я едва не добавил: «Он купил подарки тебе и Клариссе». Но воздержался – поскольку дал Полу слово.

Энн примолкла, собираясь с силами. А потом:

– Люди редко делают что-либо от всей души. Наверное, потому ты так со мной и говорил. Прошлой ночью я вела себя как последнее дерьмо. Прости.

– Да ладно, – бодро ответил я. – Жить тебе, конечно, сложно, чего уж там.

– Знаешь, когда я увидела тебя сегодня, ты так мне понравился. Впервые за долгое время. Очень странно. Ты это заметил?

Ответить мне было нечего, и потому я сказал:

– Оно же и неплохо, верно? – все тем же бодрым тоном. – Что ни говори – это шаг вперед.

– Мне вечно казалось, что ты хочешь от меня чего-то, – сказала Энн. – А теперь я думаю, может быть, тебе просто хотелось, чтобы я чувствовала себя получше, когда ты рядом со мной. Так?

– Мне хотелось , чтобы ты чувствовала себя получше, – ответил я. – Да.

Такова одна из потребностей Периода Бытования – и, думаю я сейчас, не лучшая – изображать желание, которого у тебя нет.

Энн снова выдерживает паузу.

– Помнишь, я сказала, что бывшими супругами быть непросто?

– Да, – ответил я.

– Ну так вот, и не быть ими – тоже.

– Да, – согласился я, – это непросто.

И умолк.

– Ладно. Позвони завтра, – попросила она – разочарованная, я знаю, тем, что изрекла кой-какие сложные и, быть может, печальные и даже интересные истины, и даже сама удивилась, услышав себя, а я оставил их без внимания. – В больницу. Ему нужно поговорить с папой. Может быть, он тебе про «Зал славы» расскажет.

– Позвоню, – мягко пообещал я.

– Пока.

– Пока, – согласился я, и мы положили трубки.

Ба-бах!

Я смотрю, как красная кофейная банка взвивается выше кровель, крутясь, уменьшаясь, становясь в небе свистящей тенью, а затем неспешно устремляется вниз, к горячей мостовой.

Ребятня, стуча башмаками, удирает по улице. В том числе и Дядя Сэм, который по какой-то причине держится за макушку, – цилиндра на нем нет.

– Ты ж себе глаз вышибешь! – кричит кто-то.

– Воу, воу, воу, ё-моё! – кричат в ответ мальчишки.

По другую сторону Клио-стрит молодая чернокожая женщина в ошеломительно желтых коротких шортах и желтой, не стесняющей пышную грудь блузке с шейной бретелькой смотрит, перегнувшись через перила крыльца, на убегающих мальчишек. Покореженная, разорванная банка, врезавшись в тротуар перед ее домом, подскакивает и замирает. «Я бы вам задницы-то надрала! – кричит женщина, когда Дядя Сэм, притормозив и начав скакать на одной ноге, сворачивает за угол на Эрато (он по-прежнему держится за обнаженную голову). – Вот позвоню копам, и они вам задницы надерут!» Издалека доносится мальчишечий смех. Я замечаю перед домом женщины, на огороженном бирючиной травянистом палисадничке размером с почтовую марку, табличку «СДАЕТСЯ». Новую, не нашу.

Сжимая перила, женщина поворачивается ко мне, сидящему с газетой в руках на ступеньке моего крыльца, и я отвечаю ей добрососедским взглядом. Она боса, наверняка только что встала.

– До чего ж я рааада , что уезжаю отсюда, поняли? – сообщает она улице, мне и каждому, кто сможет услышать ее сквозь раскрытую дверь или окно. – Уж больно вы все шумные. Это я вам говорю. Шума от вас!

Я улыбаюсь ей. Она оглядывает меня и мою красную куртку, откидывает голову назад и заливается хохотом – так, точно ничего глупее в жизни своей не видела. Затем складывает, словно в молитве, ладони, склоняет главу и уходит в свой дом.

В небе появляются вороны – две, шесть, двенадцать, – летят неровным снижающимся строем и каркают, словно желая сказать: «Вороны сегодня не празднуют. Воронам работать надо». Я слышу, как слышал в пятницу утром, студенческий оркестр, снова собравшийся с утра пораньше на своем учебном плацу, чтобы в последний раз порепетировать перед парадом. Похоже, главный их шлягер – это «Приди в мой дом, в мой дом, в мой дом». Вороны каркают, а затем безумно сигают вниз, прорезая жаркий утренний воздух. Квартал наш кажется беззаботным, мирным, полным людей.