Ричард Форд - День независимости

– Давай, – говорю я с не меньшей уверенностью, не желая показывать ему овладевшие мной нетерпение и окрыленность. Ноздри мои улавливают сладковатый запах не сирени, но автомобильных выхлопов. Я слышу невидимую сову, устроившуюся на ветке одной из ближайших к нам сосен. Угу, угу, угу.

– Ладно. Помнишь, как я совсем маленьким, – Пол произносит это очень серьезно, – выдумывал себе друзей? Вел с ними разговоры, они мне что-то рассказывали, и я в это сильно втянулся. – Он упорно смотрит только перед собой.

– Помню. Ты снова этим занялся?

Прощай, Эмерсон.

Вот тут он поворачивается ко мне, как будто ему необходимо видеть мое лицо:

– Нет. Но когда я это делал, тебе не становилось противно? Типа, ты злился, или тебя мутило, или рвать тянуло?

– Не думаю. А что?

Мне удается различить его глаза. Не сомневаюсь, он думает, что я вру.

– Ты врешь, ну да ладно.

– Мне было немного не по себе, – говорю я. – Но ничего из перечисленного тобой я не ощущал.

Неприятно, когда тебя называют вруном, однако доказать мою правдивость мне нечем.

– А почему тебе было не по себе? – Разозленным он не выглядит, нисколько.

– Не знаю. Никогда об этом не думал.

– Так подумай. Мне нужно знать. Это один из моих концентрических кругов.

Он отворачивается, устремляя взгляд на окна более фасонистой «харчевни» за дорогой, где теплый желтый свет горит уже лишь в нескольких комнатах. Ему нужно, чтобы мой голос вливался в его уши, полностью очищенным от меня. Ущербная луна выстилает поперек озера гладкую, безжизненно поблескивающую дорожку, над ее свечением свершается празднество летних звезд. Пол издает еще одно едва различимое ииик , самоуверенное, слегка ироничное.

– Мне было немного жутко, – стесненно начинаю я. – Казалось, что ты слишком озабочен чем-то, что может в конечном счете тебе навредить. (Собственной невинностью, чем же еще? Впрочем, и это слово кажется мне не совсем точным.) И не хотелось, чтобы ты обманывался. Пожалуй, это было не очень великодушно с моей стороны. Прости. И может быть, я попросту ошибался. А то и завидовал. Прости.

Я слышу, как выдыхаемый им воздух ударяет в прижатые к груди голые колени. И испытываю слабенькое облегчение, смешанное, разумеется, со стыдом за то, что дал ему понять: твои заботы значат куда как меньше моих. Кто мог подумать, что у нас с ним заведется такой разговор?

– Да ладно, – отвечает он таким тоном, точно знает обо мне очень и очень многое.

– А почему ты над этим задумался? – Моя раскалившаяся ладонь все еще лежит на спинке его кресла-качалки, Пол по-прежнему сидит спиной ко мне.

– Просто вспомнилось. Мне это нравилось, но я думал, что ты считаешь это неправильным. Скажи, ты не думаешь всерьез, что со мной не все в порядке? – спрашивает он, даже не заметив, что сейчас полностью владеет собой, что стал на этот миг взрослым.

– Нет, не думаю. Не особенно.

– По пятибалльной системе, где пять – безнадежно?

– О, – говорю я, – единица, наверное. Или полтора. Твой показатель лучше моего. Хотя не так хорош, как у твоей сестры.

– Ты не считаешь меня пустышкой?

– Да что уж такого пустого ты творишь?

Интересно, где это он побывал, откуда вернулся с такими вопросами?

– Ну, звуки всякие издаю. И еще кое-что.

– Все это большого значения не имеет.

– Ты помнишь, сколько лет было бы сейчас Мистеру Тоби? Прости, что спрашиваю.

– Тринадцать, – смело отвечаю я. – Ты уже задавал мне сегодня этот вопрос.

– Он мог бы и сейчас еще жить.

Пол склоняется вперед, откидывается назад, снова склоняется. Может быть, жизнь представлялась бы моему сыну более приятной, проживи Мистер Тоби положенные ему годы. Я задерживаю кресло.

– Похоже, я опять заицикливаюсь на одних мыслях, – говорит он словно бы себе самому. – Все какое-то недолговечное, чуть что, и рассыпается.

– Тебя тревожит предстоящий суд? – Я сжимаю пальцами спинку кресла, почти добиваясь его неподвижности.

– Не особенно, – говорит он, копируя меня. – А что, ты собираешься дать мне по его поводу серьезный совет?

– Просто постарайся не относиться к своему возрасту критически, вот и все. И постарайся не вывихиваться. Пусть твои достоинства сами себя покажут. Все будет хорошо.

Я прикасаюсь к чистому хлопку его плеча, опять устыдившись – на сей раз того, что так долго откладывал это любовное прикосновение.

– Ты там будешь?

– Нет. Там будет твоя мама.

– По-моему, она любовника завела.

– Меня это не интересует.