Ирвин Шоу - Богач, бедняк

— Пора бы Вилли научиться держать язык за зубами, — Рудольф был шокирован тем, что Вилли может говорить о таких интимных вещах с другой женщиной, говорить с любой женщиной о своей жене. Он больше никогда не станет доверять таким, как Вилли.

Мэри-Джейн засмеялась.

— Не забывай, мы все живем в большом городе, — продолжала она. — Вилли мой старый приятель. Я спала с ним еще до того, как он встретил твою сестру. И время от времени, когда у него дурное настроение или когда ему необходима смена обстановки, он заглядывает ко мне.

— Сестра знает об этом? — Рудольф старался говорить спокойно, не поддаваться нахлынувшему на него приступу гнева. Ах, Вилли, этот непостоянный, блудливый тип.

— Не думаю, — беззаботно откликнулась Мэри-Джейн. — Вилли потрясающе умеет все скрывать. И никто никаких повесток в суд пока не подписывал. Ты не трахал Гретхен?

— Ты что, с ума сошла? Ведь она — моя сестра! — Его голос показался ему визгом.

— Подумаешь, большие дела! — хмыкнула Мэри-Джейн. — Если верить Вилли, то овчинка стоит выделки.

— Ты что, издеваешься надо мной? — Надо же, женщина, старше его, потешается над ним, подразнивает, как простого провинциального паренька.

— А почему бы, черт подери, и нет? — спокойно заявила Мэри-Джейн. — Мой брат трахнул меня, когда мне было всего пятнадцать. На берегу, в лодке-каноэ. Будь паинькой, притащи мне выпить. Виски на столе в кухне. С водой. Льда не нужно.

Рудольф вылез из кровати. Может, надеть что-нибудь, подумал он, натянуть брюки, набросить халат, в конце концов завернуться в полотенце, только бы не ходить перед ней голым, перед этими всезнающими, насмешливыми, оценивающими глазами. Но если он прикроет свой срам, она расхохочется. Он это знал. «Черт бы ее побрал! — выругался он про себя. — Как это меня угораздило попасть в такую передрягу?»

В комнате вдруг стало холодно, и кожа его покрылась пупырышками. Он старался унять дрожь. Открыв дверь спальни, он вошел в гостиную. Расплывчато отражаясь в позолоченных, темных зеркалах, он, ступая по мягким коврам, прошел на кухню. Нащупал пластмассовый четырехугольник на стене и включил свет. Громадный белый холодильник негромко гудел. Перед ним были встроенная в стену печь; миксер; соковыжималка; набор медных сковородок на белой стене; стальная двойная раковина; посудомоечная машина; бутылка шотландского виски в центре красного стола — в общем, не кухня, а голубая мечта любой американской хозяйки, мечта, освещенная ярким неоновым светом. Он взял в шкафу два пустых стакана (а там чего только не было: фарфор, чашки с цветочками, кофейники, большие деревянные мельницы для перца, посуда), слил воду, чтобы была похолоднее, прополоскал рот, сплевывая в раковину, дважды наполнив стакан водой, жадно выпил. В другой стакан налил виски пополам с водой. Вдруг он услышал едва различимый шумок, поскребывание, легкую суету. Обернувшись, он увидел, как из мойки разбежались по сторонам жирные, черные, поблескивающие своими панцирями тараканы, торопливо исчезая в щелях. Неряха, подумал он.

Не выключая свет на кухне, он отнес стакан с выпивкой хозяйке дома, лежавшей в своей почти никогда не простаивающей понапрасну кровати. Наша цель — услужить!

— Спасибо, красавчик, — сказала Мэри-Джейн, протягивая руку за стаканом. У нее были длинные пальцы с заостренными темно-красными глянцевыми ногтями.

Подняв голову с подушки, она жадно выпила. Ее рыжие волосы отчетливо выделялись на бледно-голубом кружевном фоне наволочки.

— А где твой стакан?

— Я уже и так много выпил.

Он потянулся за своими трусами. Взяв их, стал натягивать.

— Ты это что? — тревожно спросила она.

— Я иду домой. — Он надел рубашку, чувствуя большое облегчение от того, что больше не стоит перед ней голый. — Мне нужно на работу в девять утра.

Он надел на руку новые часы. Без четверти четыре.

— Прошу тебя, — сказала она тихим, по-детски капризным голосом. — Не уходи!

— Сожалею.

Рудольф, конечно, ни о чем не сожалел. Мысль о том, что он скоро будет на свободе, одетый и один, только воодушевляла его.

— Ненавижу оставаться одна по ночам, — простонала Мэри-Джейн.

— Позвони Вилли, — предложил он, садясь на край кровати и, натянув носки, просунул ноги в ботинки.

— Я не могу спать, не могу, — жаловалась она.

Он крепко завязал шнурки.

— Все меня бросают. Я все для тебя сделаю. Останься со мной хотя бы до шести, до рассвета, ну до пяти, дорогой, прошу тебя. Я пососу, если хочешь… — Она заплакала.