Ирвин Шоу - Богач, бедняк

Как только ему становилось не по себе, муторно, он шел в Даунтаун, где брал на улице проститутку, проводил с ней всю ночь, отдавал честно заработанные ею деньги за ее услуги, и никаких тебе осложнений наутро.

Ему даже стал нравиться Бостон, настолько, насколько вообще ему могло нравиться какое-то место. Однако он не так часто по нему ездил, особенно в дневное время, так как был уверен, что в полиции есть ордер на его арест за хулиганство. В последний день его работы в гараже в Бруклайне мастер замахнулся на него гаечным ключом, и Томас его ударил. Он сразу же пришел в свои меблирашки, собрал вещички и через десяток минут был таков, сказав на прощанье хозяйке, что срочно уезжает во Флориду. Потом он записался в Ассоциацию молодых христиан и «залег на дно», пока ему на глаза не попалась эта статья в газете о Доминике.

Среди членов клуба были такие, которые ему нравились и которые не нравились. Но Томас всегда проявлял бдительность и старался относиться ровно, непредвзято ко всем. Ему не хотелось портить отношения ни с одним из них. У него и так в прошлом было полно неприятностей, для чего наживать еще? Он старался не знать слишком много ни об одном члене клуба. Конечно, в таких условиях работы, как у него, трудно не сформировать свое собственное мнение о том или другом, особенно когда видишь перед собой голого мужика с выпирающим животиком или исцарапанной дамскими коготками задницей после пребывания с ней в постели или когда кто-то сильно горячится из-за проигранной партии в эту глупую игру — сквош.

Доминик, напротив, ненавидел всех членов клуба подряд и не только потому, что у них были деньги, а у него, Доминика, их не было.

Доминик родился и вырос в Бостоне, в его речи было такое же долгое «а», как и у всех остальных бостонцев. В душе ему казалось, что он целый день вкалывает на поле землевладельца в Сицилии и замышляет сжечь его дворец, перерезать глотки всем его домочадцам. Вполне естественно, он до сих пор не расстался с мечтой о поджоге и убийстве, но старательно скрывал их за своими серьезными манерами. Он никогда не забывал сказать каждому члену клуба, вернувшемуся после отпуска, как превосходно тот выглядит, приходил в неописуемый притворный восторг, узнав от него, сколько лишних килограммов веса тому удалось сбросить, и всегда вежливо, заботливо осведомлялся у каждого об ощущениях после физических упражнений или боли после растяжения связок.

— Вот идет самый крупный мошенник в Массачусетсе, — шептал он на ухо Томасу, когда очень важный на вид седовласый джентльмен входил в раздевалку. И тут же, уже громко, обращался к нему:

— Ах, сэр! Как мы рады снова видеть вас здесь! Вы уже вернулись? Мы так скучали без вас. Думаю, что вам пришлось слишком много потрудиться.

— Ах, работа, работа, только одна работа, — сетовал джентльмен, печально качая головой.

— Я-то знаю, что это такое, сэр. — Доминик тоже печально качал головой. — Приходите ко мне, выполним мои специальные упражнения с гантелями, а потом — парилка, бассейн и массаж. Все ваши недомогания как рукой снимет, и вы будете сегодня ночью спать крепко-крепко, как младенец.

Томас внимательно прислушивался к Доминику, следил за каждым его жестом, стараясь как можно больше перенять от него, такого искусного притворщика. Ему нравилась глубоко укоренившаяся в нем природа бывшего боксера с каменным сердцем, склонность его к анархии и грабежу, несмотря на все внешние льстивые комплименты.

Томасу очень нравился один человек — Рид, добросердечный, добродушный президент текстильного концерна, с которым они в паре частенько играли в теннис. Томас всегда появлялся на площадке только с ним, несмотря на то что там слонялись многие другие члены клуба, у которых не было партнера для игры. Рид, сорокапятилетний грузный мужчина, играл довольно хорошо, и большей частью они заканчивали партии вничью. В начале игры, со свежими силами, Рид переигрывал Томаса, но потом Том брал над ним верх, когда Рида начинала одолевать усталость.

— Да, молодые ноги, молодые ноги, — сокрушался Рид, смеясь, вытирая полотенцем пот с лица, когда они после часа игры шли в душ. Они играли регулярно трижды в неделю. Рид после игры всегда угощал Томаса бутылкой кока-колы и незаметно каждый раз вкладывал ему в ладонь пятидолларовую бумажку. У него была одна странность: он всегда носил в правом нагрудном кармане аккуратно сложенную стодолларовую купюру.

— Вот такая купюра однажды спасла мне жизнь, — признался он как-то Томасу. Оказывается, он сидел в ночном клубе и вдруг там вспыхнул сильный пожар, в котором погибло очень много людей. Его привалило кучей мертвых тел, и он, лежа под ними, не мог двинуть ни рукой ни ногой. К тому же едким дымом ему обожгло горло, он не мог крикнуть, позвать на помощь. Он слышал, как пожарные-спасатели растаскивали кучу трупов, и, собрав последние силы, залез в нагрудный карман и вытащил оттуда стодолларовую купюру. С трудом подняв руку, он стал махать зажатой между пальцами банкнотой. Вдруг почувствовал, как кто-то вытаскивает из его руки деньги. Пожарник, растащив груду лежащих на нем тел, вынес Рида на свежий воздух. Тогда ему пришлось провести в больнице две недели. Он не мог говорить, но он выжил. И теперь был непоколебимо уверен в таинственной силе стодолларовой бумажки. Он советовал и Томасу при случае всегда носить стодолларовую банкноту в том кармане, из которого ему будет легче ее вытащить.