Джонатан Франзен - Свобода

– Как Патти уживается с этой девушкой?

– Они не разговаривают, – ответил Уолтер.

– То есть не подружки.

– Да нет, они в буквальном смысле не разговаривают. Каждая знает, когда другая обычно бывает на кухне, и они стараются не пересекаться.

– И кто это начал?

– Я не хочу об этом говорить.

– Ладно.

В баре заиграла песня “Это я в тебе люблю”, и она показалась Кацу идеальным саундтреком к неоновой рекламе светлого пива “Будвайзер”, фальшивым хрустальным абажурам, прочной и уродливой полиуретановой мебели, несущей на себе грязь миллиона пассажиров. Он по-прежнему был застрахован от того, чтобы услышать в подобном месте собственную песню, но понимал, что это вопрос не качества, а степени его популярности.

– Патти решила, что ей не нравятся все, кто моложе тридцати, – сказал Уолтер. – Сформировала у себя предубеждение против целого поколения. Ты ее знаешь, у нее это очень забавно получается. Но все как-то вышло из-под контроля.

– А ты, кажется, нашел общий язык с этим поколением, – заметил Кац.

– Чтобы опровергнуть правило, нужно всего лишь одно исключение. А у меня есть два – Джессика и Лалита.

– Но не Джоуи, так?

– А раз есть два исключения, – продолжал Уолтер, будто бы не услышав имени своего сына, – должны быть и другие. Вот что я хочу сделать этим летом – поверить, что у молодежи есть мозги и социальное самосознание, и дать им работу.

– Мы с тобой все-таки очень разные. Я ничего не вижу, ни во что не верю, и меня раздражают дети. Ты не забыл?

– Я не забыл, что ты часто ошибался, говоря о себе. Думаю, что ты веришь в большее, чем позволяешь себе думать. Благодаря твоей цельности вокруг тебя целый культ.

– Цельность – это нейтральное качество. Гиены очень цельные. Настоящие гиены.

– Так что, мне не надо было тебе звонить? – спросил Уолтер дрожащим голосом. – Мне не хотелось тебя беспокоить, но Лалита уговорила.

– Нет, хорошо, что ты позвонил. Давно не виделись.

– Мне казалось, что ты считаешь, что перерос нас или что-то в этом роде. Я же понимаю, что я не крутой. Я решил, что ты с нами покончил.

– Прости, чувак. Был занят.

Но Уолтер расстроился почти до слез.

– Мне даже казалось, что ты меня стесняешься. Что вполне понятно, но все равно неприятно. Я думал, что мы друзья.

– Я же говорю – прости.

Каца злила и эмоциональность Уолтера, и ирония – или несправедливость, – благодаря которой ему приходилось дважды извиняться за попытку сделать как лучше. Как правило, он никогда не извинялся.

– Не знаю, чего я ждал, – сказал Уолтер. – Может, какого-то признания того, что мы с Патти тебе помогли. Что ты написал все эти песни в доме моей матери. Что мы самые давние твои друзья. Я не буду больше затрагивать эту тему, но мне хотелось все прояснить и сказать тебе, что я думаю, чтобы больше не думать об этом.

Гнев, кипевший у Каца в крови, вполне укладывался в предсказания его члена. Теперь я тебе другое одолжение сделаю, приятель, думал он. Мы закончим кое-что незаконченное, и вы с твоей девочкой еще поблагодарите меня.

– Хорошо все прояснить, – сказал он.

На протяжении своего детства в Сент-Поле Джоуи Берглунд получил множество предзнаменований того, что его жизнь сложится удачно. Первые восемнадцать лет его жизнь была наполнена восторгом, подобно звездному хавбеку, молниеносно прорывающему линию защиты, движущейся будто в замедленной съемке; когда все поле – как на ладони, словно на первом уровне видеоигры. Перед ним был весь мир, и он был не прочь взять его. В первый год учебы он прибыл в Шарлотсвилл, идеально одетый и постриженный, и обнаружил, что ему достался отличный сосед по комнате родом из Новы (так местные называли пригороды Вашингтона). Первые две с половиной недели ему казалось, что колледж будет улучшенной версией того мира, к которому он привык. Он был так в этом убежден, настолько принимал это как должное, что утром 11 сентября оставил своего соседа Джонатана следить за пожаром в Мировом торговом центре и Пентагоне и отправился на лекцию по экономике. Только обнаружив пустую аудиторию, он осознал, что в системе произошел серьезный сбой.

Как Джоуи ни старался в последующие недели и месяцы, ему так и не удалось вспомнить, о чем он думал, бредя по полупустому кампусу. Он не привык к подобной беспомощности, и глубокая печаль, охватившая его на ступенях химического корпуса, стала зерном, из которого произросла его личная ненависть к террористам. Впоследствии, когда проблемы начали множиться, ему стало казаться, что исключительная удача, которую счастливое детство научило его считать неотъемлемой по праву рождения, пала под ударом неудачи высшего порядка, и это было так несправедливо, что казалось нереальным. Он ждал, пока эта ошибка, этот обман вскроется и мир вновь станет правильным, чтобы его студенческие годы прошли так, как он ожидал. Когда этого не произошло, его охватила беспредметная ярость, виновником которой был почти бен Ладен – но не совсем. Виной было что-то еще, лежащее глубже, что-то, не имеющее отношения к политике, какой-то системный сбой вроде трещины в асфальте, в которой застревает ступня во время невинной прогулки, и вот ты уже лежишь лицом вниз.