Джонатан Франзен - Свобода

– Ладно, – Захария не терял надежды, – а как вам те психоделы из Хьюстона, которые писались у “Пинк Пиллоу” в конце шестидесятых? Некоторые моменты реально похожи на ваши ранние работы.

– Мне нужна та штука, на которой ты стоишь.

– Они, наверное, повлияли на вас, да? Особенно “Пешаварский рикша”.

– Подними-ка левую ногу.

– А можно еще вопрос?

– Сейчас я включу пилу, будет шумно.

– Всего один!

– Валяй.

– Это часть вашего творческого процесса? Возврат к старой работе?

– Не думал об этом.

– Понимаете, у меня одноклассники спрашивают. Я им сказал, что это все часть вашего творческого процесса. Ну типа вы возвращаетесь к своему внутреннему рабочему состоянию, чтобы собрать материал для нового альбома.

– Сделай одолжение, скажи своим друзьям, чтобы их родители звонили, если им нужны мои услуги. Беру заказы в районе между Четырнадцатой авеню и западом Бродвея.

– Серьезно, зачем вам это?

– Включаю пилу.

– Один последний вопрос! Клянусь, последний. Можно взять у вас интервью?

Кац включил пилу.

– Пожалуйста, – принялся умолять Захария. – У меня в классе есть девочка, она без ума от “Безымянного озера”. Если я запишу с вами маленькое интервью и выложу его в интернет, может, мне удастся с ней заговорить.

Кац опустил пилу и тяжело посмотрел на Захарию:

– Ты играешь на гитаре и еще говоришь, что у тебя проблемы с девочками?

– Ну, с этой конкретной – да. Она больше мейнстрим любит. Мне нелегко приходится.

– И она та самая единственная и неповторимая.

– Типа того.

– И вы учитесь в одном классе, – сказал Кац, непроизвольно подсчитывая в уме возраст. – И она не перескакивала через год, ничего такого.

– Насколько я знаю, нет.

– Как ее зовут?

– Кейтлин.

– Приведи ее завтра после уроков.

– Но она же не поверит, что вы здесь. Я поэтому и хочу взять интервью, чтобы доказать. Тогда она сама захочет вас увидеть.

Кац соблюдал целибат уже без двух дней восемь недель. Предыдущие семь недель отсутствие секса казалось естественным дополнением к отказу от наркотиков и алкоголя – одна добродетель поддерживала другую. Пять часов назад, взглянув вниз на эксгибиционистку Люси, он испытал безразличие, близкое к тошноте. Но теперь ему вдруг с кристальной ясностью открылась истина: он падет на день раньше восьминедельной отметки, пожертвует собой ради досконального изучения Кейтлин, проведет бесчисленные мгновения между сегодняшним вечером и завтрашней ночью, воображая миллионы слегка различающихся лиц и тел, одним из которых она может обладать, а затем вновь проявит свое мастерство и насладится его результатом – все это ради сомнительной радости сровнять Захарию с землей и поставить на место восемнадцатилетнюю поклонницу с ее пристрастием к “мейнстриму”. Не интересоваться пороком, оказывается, уже само по себе было добродетелью.

– Значит, так, – сказал он. – Придумывай вопросы, а я освобожусь через пару часов. Завтра покажешь мне результаты. Хочу проверить, чтобы не навыдумал всякой хрени.

– Супер, – ответил Захария.

– Ты меня вообще слышал? Я больше не даю интервью, но если я делаю исключение, мне нужен результат.

– Клянусь, она сюда придет. Она обязательно захочет с вами встретиться.

– Ладно, тогда иди и подумай над тем, как тебе круто повезло. Я спущусь около семи.

На город упала тьма. Началась метель, а вместе с ней – кошмарная ежевечерняя пробка в Гудзоновом туннеле. В трехстах ярдах от Каца пересекались почти все ветки городской подземки, кроме двух, да еще скоростного поезда. Это место по-прежнему было узловой точкой мира. Залитый светом прожекторов шрам на месте Мирового торгового центра, городская тюрьма, биржа, ратуша, “Морган Стэнли” [47], “Американ Экспресс”, глухие стены монолита “Верайзон” [48]и волнующий вид через гавань на статую Свободы, одетую в зеленый оксид.

Отважные женщины и стойкие мужчины, благодаря которым функционировал город, высыпали на Чабмерс-стрит, украсив ее своими маленькими яркими зонтиками, и потекли домой, в Квинс и Бруклин. На мгновение, прежде чем включить свет, чтобы продолжить работу, Кац почувствовал себя почти счастливым, почти понятным себе; но два часа спустя, собирая инструменты, он понимал, что заранее ненавидит Кейтлин. Что за странный и жестокий мир – ему хотелось трахнуть телку, потому что он ненавидел ее, и он понимал, что этот эпизод кончится так же плохо, как и множество ему подобных, и это будет значить, что весь его период чистоты был потрачен впустую. Отдельно он ненавидел Кейтлин за эту растрату.