Джонатан Франзен - Свобода

В. Серьезно. В последние годы премия “Грэмми” стала весьма антивоенной. Многие номинанты высказывались по этому поводу прямо. Как вы считаете, успешные музыканты обязаны быть ролевыми моделями?

О. “Я-я-я”, “купи-купи-купи”, “туси-туси-туси”. Сиди в своем мирке и играй с закрытыми глазами. Я хочу сказать, что мы уже отличные республиканские ролевые модели.

В. Если так, почему в последние годы на церемониях обязательно сидит цензор и следит, чтобы никто не высказался против войны? Вы хотите сказать, что Шерил Кроу – республиканка?

О. Надеюсь. Она кажется очень милой, было бы чертовски жаль, если бы она оказалась демократкой.

В. Она весьма определенно высказывалась против войны.

О. Ты считаешь, Джордж Буш на самом деле ненавидит геев? Что ему не накласть на аборты? Дик Чейни действительно считает, что Саддам Хусейн устроил 11-е сентября? Шерил Кроу производит жвачку, и я тебе это говорю как многолетний производитель того же. Тот, кому интересно, что Шерил Кроу думает про войну в Ираке, пойдет и купит дорогущий МР3-плеер просто потому, что его рекламирует Боно Вокс.

В. Но ведь в обществе должны быть лидеры, так? Вам не кажется, что корпоративная Америка пыталась давить на “Грэмми”? Заткнуть потенциальных лидеров антивоенного движения?

О. Ты хочешь, чтобы производители конфет сражались против кариеса? Использовали одну и ту же рекламу, чтобы продавать жвачку и рассказывать всем, что жвачка вредна? Я сейчас, конечно, пошутил насчет Боно, но он куда лучше интегрировался, чем весь остальной музыкальный мир. Если ты сколотил состояние, продавая жвачку, можно пойти дальше и продавать дорогущие айподы и стать еще богаче, а потом твои деньги и имя позволят тебе пройти в Белый дом и заняться какой-нибудь благотворительностью в Африке. Короче, будь мужчиной, смирись, признай, что тебе нравится быть частью правящей верхушки и что ты веришь в нее и сделаешь что угодно, лишь бы закрепиться в ней.

В. Вы хотите сказать, что поддерживаете вторжение в Ирак?

О. Я хочу сказать, что если бы кто-нибудь вроде меня поддерживал вторжение в Ирак, его бы никогда не случилось.

В. Давайте на минут вернемся к личности Ричарда Каца.

О. Нет уж, выключай диктофон. С меня довольно.

– Это было здорово! – воскликнул Захария, выключая диктофон. – Очень круто. Я прямо сейчас выложу все в Сеть и пошлю ссылку Кейтлин.

– У тебя есть ее адрес?

– Нет, но я знаю, у кого есть.

– Тогда завтра после школы приходите.

Кац спускался по Черч-стрит к станции скоростного поезда, окруженный привычным облаком раскаяния, которое всегда накрывало его после интервью. Его беспокоила не собственная грубость: грубить было его профессией. Его беспокоило, что он мог звучать жалко: никому не нужный талант, способный лишь поносить более успешных коллег. Он вновь продемонстрировал, кем, к сожалению, является на самом деле, и этот человек был ему отвратителен. А отвращение к самому себе – одно из простейших определений депрессии.

Вернувшись в Джерси-Сити, он заглянул в греческую забегаловку, где ужинал три-четыре раза в неделю, и вынес оттуда вонючий пакет, набитый низкосортным мясом и питой. За последние два с половиной года он так мало времени проводил в своей квартире, что та словно настроилась против него, не желая больше быть его домом. Немножко кокаина помогли бы делу и придали бы квартире дружелюбный лоск – но всего на несколько часов, максимум – дней, а затем все стало бы еще хуже. Единственной комнатой, которая ему по-прежнему хоть как-то нравилась, оставалась кухня, чье яростное флюоресцентное освещение вполне подходило его настроению. Он присел за старый эмалевый столик, чтобы отвлечься от вкуса съеденного ужина чтением Томаса Бернхарда, его нового любимого писателя.

За его спиной на барной стойке, заваленной немытой посудой, зазвонил телефон. “Уолтер Берглунд” – гласил определитель номера.

– Вот те раз, Уолтер, – ошеломленно сказал Кац. – И чего это тебе от меня понадобилось?

Вопреки всему его подмывало взять трубку: недавно он обнаружил, что скучает по Уолтеру; но в последний момент ему пришло в голову, что это может быть Патти. История с Молли Тремэйн научила его, что не следует пытаться спасти утопающую, пока сам не решишься утопиться. Потому он наблюдал с пирса, как Патти барахтается в воде и взывает о помощи. Что бы там она ни чувствовала, он не хотел об этом знать. Преимуществом бесконечных гастролей в поддержку “Безымянного озера” – под конец он мог во время концертов размышлять о чем-то своем, подсчитывать гонорары, думать о наркотиках и сожалеть о том, что наговорил в последнем интервью, не нарушая ритма и не пропуская ни единого аккорда, – было то, что слова песен утратили всякое значение и перестали вгонять его в ту тоску (по Молли, по Патти), которую он испытывал, когда писал их. Он даже думал, что гастроли изгнали тоску и из него самого. Но поднимать трубку звонящего телефона не собирался.