Джонатан Франзен - Свобода

Кац прочел много работ по этологии и потому причиной непонятной живучести депрессивного типа личности в океане человеческих генов считал тот факт, что депрессия помогает приспособиться к бесконечной боли и невзгодам. Пессимизм, чувство собственной никчемности и недооцененности, неспособность к радости, постоянное ощущение общей дерьмовости мироустройства: для еврейских предков Каца по отцовской линии, которых неумолимые антисемиты гоняли из местечка в местечко, и для его англосаксонских предков по материнской линии, которые растили рожь и ячмень на бедной почве Северной Европы с ее коротким холодным летом, было абсолютно естественно чувствовать, что все плохо, и знать, что будет еще хуже, – так они справлялись со своей неудавшейся жизнью. Помимо плохих новостей у депрессоидов было несколько радостей. Этот не самый приятный образ жизни все же имел свои преимущества. В трудном положении депрессоидам приходили на помощь их гены, в то время как бодряки обращались в христианство или переезжали куда-нибудь поближе к солнцу. Кац чувствовал себя в трудном положении как рыба в воде. Их с “Травмами” лучшие годы пришлись на периоды правления Рейгана Первого, Рейгана Второго и Буша Первого; Билл Клинтон (по крайней мере до Моники) дался ему нелегко. Теперь наступила эра Буша Второго, худшая из всех, и он мог бы снова заняться музыкой, не свались на него нежданный успех. Он ловил воздух ртом, словно рыба, тщетно силясь ухватить своими ментальными жабрами живительную мглу, отсутствующую в атмосфере всеобщего благоденствия. Никогда еще с самой юности не был он так свободен и так близок к самоубийству. В конце 2003 года он вернулся к строительству веранд на крышах.

С первыми двумя клиентами ему повезло: двое замкнутых в своем мирке ребят, влюбленных в Red Hot Chili Peppers и не способных отличить Ричарда Каца от Людвига ван Бетховена. Сидя на их крыше, он в относительном спокойствии орудовал пилой и молотком. Но уже третий заказ исходил от людей, которые знали, кто он такой. Владелец дома на Уайт-стрит, между церковью и Бродвеем, богатенький издатель альбомов по искусству, имел у себя полный набор пластинок “Травм” и был весьма обижен тем, что Кац не помнил их встреч в толпе в таких клубах, как “Максвелл” и “Хобокен”.

– Там было столько народу, а я плохо запоминаю лица, – сказал Кац.

– Молли тогда еще упала со сцены, а потом мы все вместе пили. У меня до сих пор ее окровавленный платок где-то валяется. Не помнишь?

– Пусто. Извини.

– Ну, в любом случае я рад, что вам наконец-то воздали должное.

– Давай не будем об этом. Лучше поговорим про вашу крышу.

– Прояви фантазию! – заявил клиент. – И выпиши счет. Я хочу, чтобы у меня была веранда от самого Ричарда Каца! Ты же вряд ли еще какое-то время продержишься в этом деле. Я прямо не поверил, когда услышал, что ты занялся строительством.

– Все-таки хотелось бы хотя бы примерно понять примерную площадь покрытия и предпочтения в материалах.

– Да что угодно.

– Все же будь добр и сделай вид, что не все равно, – сказал Кац. – Если тебе все равно, я вряд ли…

– Короче, покрой крышу, и все. И пусть будет просторно, – с досадой сказал клиент. – Люси хочет устраивать там вечеринки. Потому мы этот дом и купили.

Сын клиента, Захария, учился в школе Стайвизен, пытался играть на гитаре и хотел стать битником. В первый же день он после учебы залез на крышу к Кацу и с безопасного расстояния – словно Кац был львом на цепи – принялся забрасывать его вопросами, призванными продемонстрировать его глубокие познания в винтажных гитарах. Кац считал винтажные гитары крайне утомительным объектом страсти, о чем и сообщил Захарии. Тот в досаде удалился.

На следующий день, пока Кац таскал на крышу доски и прочие пиломатериалы марки “Трекс” [45], мать Захарии, Люси, перехватила его на третьем этаже и без всяких к тому понуканий сообщила, что, по ее мнению, “Травмы” представляли из себя всего лишь типичную подростковую слезодавилку и никогда ее не интересовали. За этим последовала пауза – губы приоткрыты, в глазах нахальный вызов; Люси выжидала, как будет воспринято ее присутствие – драма ее личности. Как это водится среди подобных дамочек, она полагала свою провокацию необычайно оригинальной. Кацу доводилось слышать подобные заявления, практически дословно, уже сотни раз, и теперь ему было немного неловко, что он даже не может притвориться, будто шокирован, даже из жалости к мужественному маленькому эго Люси, охваченному неуверенностью, свойственной стареющим женщинам. Из их разговора при всем желании вряд ли бы вышел толк, но он понимал, что ее гордость будет серьезно задета, если он хотя бы не попытается ей нахамить.