Джонатан Франзен - Свобода

– О’кей. Блины и бекон.

Если сердце Ричарда и колотилось, он виду не подавал. Патти наблюдала за тем, как он уминает две стопки блинов, изящно управляясь вилкой – она знала, что этому Уолтер научил его на первом курсе.

– Что делаешь днем? – спросил он без видимого интереса.

– Хм. Пока не думала. Ничего! У меня же каникулы. Утром буду лениться, а потом сделаю тебе обед.

Он кивнул и вновь принялся за блины, а она поняла, что все эти фантазии не имеют ни малейшего отношения к реальности. Она отправилась в туалет и сидела там на закрытом унитазе, пока не услышала, что Ричард вышел из дома и взялся за дело. В первых утренних звуках, сигнализирующих, что кто-то принялся за работу, есть что-то ужасающе грустное, как будто тишине больно от того, что ее нарушают. Первая минута рабочего дня напоминает обо всех остальных минутах, из которых складывается день, а размышлять о минутах как об отдельных единицах очень вредно. Лишь когда остальные минуты присоединятся к первой, голой и потерянной, день входит в свой безопасный дневной ритм. Патти дождалась этого момента, прежде чем покинуть уборную.

Она захватила “Войну и мир” и направилась на свой травянистый холмик, смутно надеясь, как когда-то, поразить его своим кругом чтения, но тут же увязла в главе, где говорилось о войне, и принялась бесконечно перечитывать одну и ту же страницу. Голосистая птичка, чье имя, вопреки стараниям Уолтера, она никак не могла запомнить, – то ли таволга, то ли иволга – привыкла к присутствию Патти и запела, сидя на дереве прямо над ней. Песенка была как навязчивая идея, которую птичка никак не могла выбросить из своей крошечной головы.

Патти казалось, что безжалостные и методичные борцы сопротивления собрались под покровом тьмы ее разума, и очень важно не позволить осветить их лучу сознания, не подпускать его даже близко к той области. Ее любовь к Уолтеру, верность ему, желание быть хорошим человеком, осознание многолетнего соперничества Уолтера и Ричарда, трезвая оценка личности Ричарда и банальная мерзость романа с лучшим другом мужа – все эти самодовольные резоны должны были размазать борцов сопротивления. И потому ей приходилось постоянно отвлекать свое сознание. Она даже не могла позволить себе задуматься над своим внешним видом – приходилось давить на корню желание надеть особенно льстящую майку на бретельках, прежде чем вынести Ричарду полуденный кофе с печеньем. Подобные мысли следовало гасить в зародыше, потому что даже мельчайший намек на обычное кокетство мгновенно привлек бы луч сознания, а высвеченная им картина была бы жалкой, постыдной и омерзительной. Пусть это не показалось бы омерзительным Ричарду – ей самой было бы противно. А если он что-нибудь заметит и озвучит это, как в случае с ее пьянством, это будет крах, позор, конец всему.

Пульс ее, однако, знал – и намекал ей громким стуком сердца, – что второго такого шанса не представится. Не раньше, чем она постареет. Пульс демонстрировал, что она знает, что сообщение с Саскачеваном возможно только с помощью биплана, радио или спутникового телефона и следующие пять дней Уолтер не позвонит, если только что-нибудь не случится.

Оставив на столе обед для Ричарда, Патти отправилась в ближайший городишко. Она понимала, что легко может угодить в аварию, и так увлеклась, воображая Уолтера, рыдающего над ее искалеченным телом, и Ричарда, стоически его утешающего, что едва не проехала единственный сигнал остановки и мрачно выслушала визг собственных тормозов.

Она все сама выдумала! Одно обнадеживало – ей удавалось неплохо скрывать свое смятение. В последние четыре дня она, возможно, была слегка рассеянной и отстраненной, но вела себя гораздо лучше, чем в феврале. Ей удавалось держать взаперти свои темные силы, значит, и у Ричарда могли быть соответствующие темные силы, которые он столь же успешно скрывал. Но надежда на это была слабой – так рассуждают только сумасшедшие, заплутавшие в своих мечтах.

Она изучала скудный ассортимент американского пива, предлагаемый кооперативным магазином в Фен-Сити, – “Миллер”, “Курс”, “Будвайзер” – и пыталась сделать выбор. Держала в руке упаковку из шести банок, словно пытаясь предугадать, что будет, если она их все выпьет. Ричард сказал ей притормозить с выпивкой, ему было противно видеть ее пьяной. Она вернула упаковку на полку и потащилась в менее опасные отделы магазина, но сложно планировать ужин, если тебя тошнит. Она вернулась к пиву – как птичка, насвистывающая один и тот же мотив. Банки были разрисованы по-разному, но все содержали одно и то же слабоалкогольное бюджетное пиво. Можно было доехать до Гранд-Рэпидс и купить нормальное вино. Можно было ничего не покупать и вернуться домой. Но что тогда будет? Сомнения утомили ее: она предчувствовала, что любой выбор не принесет достаточно удовольствия или облегчения, чтобы оправдать это мучительное сердцебиение. Другими словами, она понимала, что это такое – несчастье. И все же теперь автор завидует Патти, стоящей в кооперативном магазине Фен-Сити и наивно полагающей, что дно уже достигнуто, что все так или иначе разрешится в следующие пять дней.