Ивайло Петров - Облава на волков

— Пойдите по селу, поглядите!

Ребята вскочили как один и выбежали на улицу. Проводив их взглядом, тетушка Танка зажала рот ладонью и кинулась к дому. Одним духом взбежала по лестнице и заглянула по очереди во все три комнаты. «Киро, Киро, ты где, может, ты заснул?» Кровати стояли пустые, но она провела по ним рукой, ей стало страшно, и она снова спустилась в летнюю кухню.

Сыновья скоро вернулись, тяжело дыша. Они обежали оремаг, сельсовет, клуб, магазин, но всюду было закрыто, и свет они видели в одном только доме. Парни стояли рядом, касаясь друг друга плечами, и не знали, что еще сказать матери.

— Ох, деточки! — всхлипнула она, и лицо ее побелело как полотно, потеряв свое живое выражение и превратившись в ужасную, предвещающую какое-то несчастье маску.

— Ну, ну! — сказал Марчо и тем самым подтвердил страшное сомнение матери.

Сыновья только сейчас заметили, что платок сполз с головы ей на плечи, и увидели в этом зловещее предзнаменование. Прошло еще несколько секунд оцепенения, потом мать сняла с балки лампу и пошла к дому. Она шла мерным, твердым шагом, и желтый свет ровно струился из-под ее руки. Сыновья следовали за ней, как, может быть, в былые времена следовали люди за своей жрицей в полуночном обрядном шествии. Пока они проходили тридцать шагов, отделявшие их от дома, они почувствовали, что мать, преобразившись, стала главой семьи, готовой вести их за собой в случае любой беды, как вел их до сих пор за собой отец.

— Будем его искать! — сказала она, когда они вошли в среднюю комнату, как будто решившись среди четырех стен поделиться семейной тайной. — Найдите фонарь и зажгите!

Она хотела сказать что-то еще, но взгляд ее упал на темное пятно на столе, отсвечивающее чернильным блеском. Ребята тоже его заметили. Марчо осторожно поставил опрокинутую чернильницу и обошел стол, чтобы прочесть то, что было написано на листе. Анё пытался прочесть это с другой стороны стола, а мать, сцепив руки под грудью, переводила взгляд с одного на другого, ожидая, кто из них первый произнесет написанные слова вслух.

— Заявление в кооперативное хозяйство, — сказал Марчо. — Только он не кончил. Написал несколько предложений и остановился. Разлил нечаянно чернила и оставил все до завтра.

Заявление Киро напоминало письмо самоубийцы, закончить которое помешал приступ умопомрачительного нетерпения, заставляющего скорее, как можно скорее свести счеты с жизнью. Опрокинутая чернильница неопровержимо свидетельствовала о том душевном состоянии, в каком он написал «обязуюсь…» и ясно представил себе, какие именно обязательства перед кооперативным хозяйством он на себя берет. Это слово было границей между двумя жизнями, роковой границей, которую он не смог перейти, но сыновья верили, что знают характер отца не хуже собственного, и не допускали, что он может заплатить жизнью за вступление в кооператив. Никто до сих пор ни к чему его не принуждал, и трудно было представить себе, что на него надавили именно в этот вечер, да еще так жестоко, что пришлось тут же, против воли, сесть писать заявление. В селе давно говорили, что в хозяйство теперь будут вовлекать всех поголовно, и отец их все чаще шутил, что, коли соседи заплясали под эту дудку, им тоже не миновать пуститься в пляс. Полное обобществление всей земли становилось фактом, который мог вызывать неудовольствие, однако избежать этого уже было нельзя. Когда они разговаривали с отцом о предстоящем вступлении в ТКЗХ (а бывало это редко), они не замечали у него особой тревоги или желания этому воспротивиться, словно он относился к этому событию как к велению времени, с которым никто не может, да и не вправе спорить. Речь шла только о том, чтобы оттянуть «это дело» на потом, когда они получат дипломы, а «там уж, куда все, туда и мы». Таким образом заявление на листе в клеточку все же оставалось загадкой, но сыновья не связывали его с исчезновением отца, хотя, может, он никуда и не исчезал. Через несколько дней поле, с которого они убрали подсолнечник, надо было пахать, и они подумали, что он пошел в соседнее село за лемехами, которые дал наточить тамошнему кузнецу. Но мать, как всякая мать и жена, видно, предчувствовала самое дурное. Она то и дело менялась в лице, и пока сыновья высказывали самые разные предположения, она вся была устремлена за стены дома, и слух ее улавливал малейшие шумы ночи. И тогда вдруг разнесся вой, зловещий и громкий, словно собака стояла на пороге. Мать вздрогнула, из самого сердца ее, измученного предчувствием, вырвался темный атавистический всхлип, рука поднялась ко лбу и сотворила крестное знамение. Вой повторился, еще более продолжительный и зловещий, и снова заполнил комнату ощущением беды.