Ивайло Петров - Облава на волков

— Мы тут не отцовское наследство делим, — снова заговорил он, — а обсуждаем принципиальные вопросы, так что скрывать нам от людей нечего. Вот почему я спрашиваю, ты как, с принципиальных позиций оправдываешь Киро Джелебова, который все еще не желает вступать в ТКЗХ? Нет! Ты заступаешься за него исключительно по личным соображениям. Когда ты болел, его жена дала тебе несколько мисок масла и меда, и ты никак не можешь с ними расплатиться. И меня в это дело втянул. Сколько лет вяжешь мне руки из-за этой подачки: не будем его тревожить, пусть он сам решит, как ему поступать. Вот мы и увидели, как он поступает. За несколько мисок меда и масла купил высшее образование своим сыновьям, а нам это обошлось в миллионы убытка. Из-за него и из-за таких, как он, наше хозяйство и распалось.

— Ты знаешь мою точку зрения, не стоит дальше препираться, — сказал Илко.

— Ага, ручки боишься запачкать! Либеральничаешь, хочешь для всех добреньким быть. А мы плохие, мы насильно загоняем людей в кооперативы. Мы делаем революцию, а ты философствуешь — что является насилием, а что не является. Хотя всего несколько лет назад ты говорил направо и налево, что истина — в мнении большинства. Большинства! И это факт. Факт то, что в кооператив вступили семьдесят процентов сельчан, и истина на их стороне, на их стороне житейская правда. К чему обязывает нас эта истина? До конца осени превратить наше хозяйство в массовое, не оставить за его пределами ни одного хозяина. Ни одного! Вот так! Теперь и ты знаешь мою точку зрения, так что разговор можно прекратить. Бригадирам остаться, остальные свободны!..

В это время Киро Джелебов поднялся на второй этаж своего дома и сел на террасе. Опустившись на старый стул, он почувствовал в спине острую боль. Когда он переступал порог клуба, что-то ударило его сзади между лопаток. Он хотел было повернуться и посмотреть, кто и почему его ударил, но тут же сообразил, что это ругательство Стояна Кралева достало его сзади, как тяжелый камень. Голове вмиг стало горячо от усилия, которое он сделал, чтобы овладеть собой, чтобы не вернуться к Стояну Кралеву и не плюнуть ему в лицо. У него кружилась голова, улица уходила из-под ног, солнце покачивалось над верхним концом села. Его тошнило, боль в спине была пронзительной, как от ножевого удара. Перед его лицом возникло какое-то дерево, и он узнал его — старая шелковица у поворота улицы, тошнота подступила к самому горлу, он ухватился за ствол шелковицы, и его вырвало. Он сознавал, что поддался слабости, и оглядывался по сторонам, чтоб увидеть, не наблюдает ли кто за ним. «Разве можно так раскисать, — говорил он себе, — стыд и позор! Произошло то, что должно было произойти, никого это не минует, и меня не миновало».

Но зло всегда приходит раньше, чем мы его ждем, и застает нас врасплох, даже если мы и знали, что оно придет. Киро Джелебов знал, что вступление в кооперативное хозяйство неизбежно, но оказался так плохо подготовлен к этому событию, что оно совершенно выбило его из колеи. Никто из руководителей села не приходил к нему его уговаривать, как уговаривали других частников, и это мало-помалу вселило в него надежду, что судьба остальных как-нибудь его минует. Надежду абсолютно бессмысленную, ко поди ж ты — все мы знаем, что рано или поздно умрем, и все-таки в это не верим. Кроме того, Киро Джелебов, видимо, рассчитывал про себя и на то обстоятельство, что двое его сыновей учатся в высших учебных заведениях. В сущности, именно этим он и объяснял себе лояльное отношение к его семье и надеялся, что ему дадут поработать в своем хозяйстве еще год-два, пока сыновья не закончат учение. Но вот пришел и его черед, и он потерял душевное равновесие. Ему и в голову не пришло, что Стоян Кралев, в крайнем раздражении столь жестоко его оскорбивший, может завтра же изменить свое решение. Этот человек уже давно, хоть и исподволь, внушал ему страх, а теперь этот страх разом обрушился на него и подействовал как шок, так что он не нашел в себе сил ему противостоять или хотя бы выждать несколько дней, как советовал Илко. Он зашел в соседнюю комнату, где его сыновья держали на этажерке книги, поставил на стол чернильницу, взял лист бумаги в клеточку и стал писать заявление. «Прошу принять меня в трудово-кооперативное земледельческое хозяйство имени Сталина. Имею тридцать декаров земли и следующий инвентарь и скотину, которые я завтра, 11 сентября 1950 года, сдам в хозяйство: одну телегу, одну повозку, 2 лошадей, 2 волов, 1 корову, 28 овец, 2 плуга, 2 кабанчиков по 60 килограммов каждый. Обязуюсь…» Здесь его перо вонзилось в бумагу и поставило на последнем слове большую кляксу. Он взял чернильницу, опрокинул ее на бумагу и оставил лежать. Чернила залили часть написанного и потекли на скатерть.