Дженди Нельсон - Я подарю тебе солнце

Я взрываю всю страну. Но никто, блин, не замечает.

Они влюблены друг в друга. Как черные стервятники. И термиты. Да, черепахи, голуби и лебеди – не единственные, у кого один возлюбленный на всю жизнь. У мерзких термитов-говноедов и стервятников-смертеедов тоже так.

Как она так могла? А он?

У меня словно постоянно при себе взрывчатка, вот как я себя чувствую. Странно, что, когда я дотрагиваюсь до предметов, их не разносит на куски. Я не могу поверить, что я настолько ошибся.

Я думал, я даже не знаю, неправильно думал.

Страшно неправильно.

Я делаю что могу. Превращаю все каракули Джуд, которые только удается найти в доме, в кровавое месиво. Я собираю все самые страшные варианты смерти из ее дурацкой игры «Как бы ты предпочел умереть». Девочку выталкивают в окно, вспарывают ей брюхо ножом, топят, погребают заживо, душат ее же собственными руками. И все в мельчайших подробностях.

А еще я засовываю ей в носки личинок насекомых.

Окунаю ее зубную щетку в унитаз. Каждое утро.

Наливаю в стакан, который стоит у ее кровати, белый уксус.

Но самое страшное то, что в те несколько минут за каждый час, когда мне не рвет крышу, я готов: отдать все десять пальцев зато, чтобы быть с Брайеном. Я бы отдал вообще все что угодно.

(АВТОПОРТРЕТ: Мальчик неистово гребет обратно по реке времени.)

Проходит неделя. Другая. Дом становится настолько огромным, что я лишь за несколько часов дохожу от своей комнаты до кухни и обратно, настолько огромным, что я даже в бинокль не вижу Джуд, которая сидит напротив меня за столом. Не думаю, что наши с ней пути еще когда-либо пересекутся. Когда она пытается заговорить со мной через разделяющие нас километры предательства, я вставляю наушники, делая вид, что слушаю музыку, тогда как на самом деле другой конец провода я держу в руке в кармане.

Я не собираюсь с ней больше никогда разговаривать и демонстрирую это очень четко. Ее голос – всего лишь помехи. Она сама – лишь помехи.

Я постоянно жду, когда мама поймет, что мы с сестрой в состоянии войны, и начнет, как раньше, выступать в роли ООН, но этого не происходит.

(ПОРТРЕТ: Исчезающая мать.)

А потом однажды утром из прихожей раздаются голоса: папа разговаривает с какой-то девчонкой, но не с Джуд. До меня вскоре доходит, что это Хезер. Я едва ли уделял ей внимание в своих мыслях, даже после того, что случилось в гардеробной. После этого ужасно-лживого поцелуя. «Прости, Хезер, – говорю я про себя, и тихонько пробираюсь к окну, – прости, прости», – и как можно аккуратнее поднимаю раму. Я выбираюсь наружу и спрыгиваю с подоконника, спасаясь бегством, и уже слышу, как папа стучит в дверь, зовет меня по имени. Я больше ничего не могу придумать.

Уже наполовину спустившись с холма, я слышу, что приближается машина, и думаю вытянуть руку. Мне бы надо уехать автостопом в Мексику или Рио, как настоящему художнику. Или в Коннектикут. Да. И объявиться в комнате Брайена – где в душе целая куча мокрых и голых парней. Эта мысль приходит ниоткуда, и детонирует сразу вся взрывчатка, что была у меня при себе. Это даже хуже, чем представить себе их с Джуд в гардеробной. И лучше. И куда хуже.

Выбравшись из облака ядерного взрыва этих мыслей, обгоревший до корки, я оказываюсь около ШИКа. Ноги каким-то образом сами сюда пришли. Летние курсы уже больше двух недель назад кончились, и уже начали возвращаться ученики, живущие тут в пансионе. Они похожи на граффити, и они совершенно не сломанные. Они вытаскивают из багажников чемоданы, папки с портфолио и коробки, обнимают родителей, а те смотрят друг на друга такими глазами, как будто говоря: «Может, это была не очень хорошая идея». А я всасываю все это в себя пылесосом. Девчонки с синими, зелеными, красными, фиолетовыми волосами с визгом кидаются друг другу в объятия. Парочка долговязых парней стоят, прислонившись к стене, курят, смеются и излучают крутоту. А вон разношерстная кучка ребят с дредами, такое ощущение, что они только что из сушильного барабана вывалились. Мимо меня проходит чувак, у которого с одной стороны лица усы, а с другой – борода. Потрясно! Они не только творят искусство, они сами – ходячее искусство.

Тут я вспоминаю наш разговор с голым англичанином на вечеринке и решаю, что моим обгоревшим останкам стоит отправиться на разведку в удаленный от моря район с высотками, где, по его словам, находится студия того на всю голову тронутого скульптора.

И уже вскоре, может, даже через несколько секунд – после попыток не думать о Брайене я превращаюсь в скорохода с нечеловеческими способностями – я оказываюсь у здания по адресу Дэй-стрит, 225. Это большой склад, дверь наполовину открыта, но мне заходить нельзя, да? Да. У меня даже альбома при себе нет. Но мне все равно хочется, хочется что-нибудь делать, чтобы было чем заняться. Например, целоваться с Брайеном. Эта мысль меня цепляет, и я уже не могу от нее избавиться. Однозначно следовало попробовать. Но если бы он мне двинул? Расколол бы мне черепушку метеоритом? Ой, ну а если бы нет? Если бы он ответил на мой поцелуй? Я ведь иногда замечал, как он смотрел на меня во все глаза, когда думал, что я не обращаю на него внимания. Но я постоянно за ним наблюдал.