Дженди Нельсон - Я подарю тебе солнце

– Рисуйте, как будто это важно. Как в последний раз, как перед смертью. Мы заново творим мир, и не меньше, понятно?

Так и мама говорит. И да, мне понятно. Сердце бьется все чаще. Абсолютно понятно.

(АВТОПОРТРЕТ: Мальчик переделывает мир, прежде чем мир переделает мальчика.)

Он садится и начинает рисовать вместе с группой. Его рука так и порхает по бумаге, никогда не видел ничего подобного, а глазами он словно поглощает стоящих перед ним моделей до последнего атома. У меня кишки все скрутило до самого горла от напряженных попыток понять, что он делает; я изучаю, как он держит карандаш, как он сам превращается в карандаш. Мне даже в альбом смотреть не нужно, чтобы увидеть, что это гениальный рисунок.

До этого момента я не понимал, насколько хреново рисую я сам. Какой долгий путь мне еще предстоит. Что я могу и не попасть в ШИК. Та доска с предсказаниями была права.

Я едва ковыляю вниз по лестнице, ноги дрожат, голова кружится. Я в один короткий миг увидел, кем я мог бы стать, кем я хочу стать. И кем я совершенно не являюсь.

Тротуар как будто поднялся, и я скольжу по нему вниз. Мне нет еще четырнадцати, говорю себе я. У меня еще до фига лет, чтобы овладеть мастерством. Но Пикассо наверняка и в моем возрасте уже был хорош. О чем я думал? Меня ни за что не возьмут в ШИК. И я настолько застрял в этом сраном внутреннем диалоге, что едва не пролетел мимо тачки вроде маминой, которая стоит перед входом. Но такого не может быть. Как она тут оказалась? Потом я смотрю на номер – машина все же мамина. Я резко разворачиваюсь. Это не просто мамина машина, помимо этого, она в ней сидит, согнувшись над пассажирским сиденьем. Что она делает?

Я стучу в окно.

Она подскакивает, но удивлена как будто бы меньше, чем я. То есть она вообще как будто не удивлена.

Мама опускает окно.

– Милый, ты меня напугал.

– А ты зачем наклонилась? – спрашиваю я вместо более очевидного: что ты тут делаешь?

– У меня кое-что упало, – выглядит она при этом странно. Глаза слишком яркие. На губе пот. И одета она, как гадалка: на шее блестящий пурпурный шарф, желтое платье-река с красным широким поясом. На запястьях яркие браслеты. За исключением тех случаев, когда она примеряет бабушкины развевающиеся платья, мама обычно одевается как в черно-белых фильмах, а не как в цирке.

– Что? – спрашиваю я.

– Что-что? – удивляется она.

– Что уронила?

– А, сережку.

Обе сережки у нее на месте. Она видит, что я это вижу.

– Другую, я хотела их сменить.

Я киваю, почти не сомневаясь, что она врет, почти не сомневаясь, что она меня увидела и попыталась спрятаться, и поэтому не удивилась, когда я подошел. Но зачем ей от меня прятаться?

– Зачем? – спрашиваю я.

– Что зачем? – переспрашивает она.

– Зачем сережки менять?

Нам нужен переводчик. Раньше нам с мамой он никогда не требовался.

Она вздыхает.

– Не знаю, просто так. Садись, мой любимый, – говорит она так, словно мы давно договорились, что она меня отсюда заберет.

Как это странно.

По дороге домой машина представляет собой коробку под напряжением, я тоже не знаю почему. Только через два перекрестка я задаю вопрос о том, что она делала в этом районе. Мама говорит, что на этой улице очень хорошая химчистка. И есть штук пять поближе, молча думаю я. Но мама все равно это слышит и продолжает объяснение:

– Бабушка это платье сшила для меня. Я его больше всего люблю. И хотела быть уверена, что оно окажется в надежных руках, в самых лучших, а эта химчистка лучшая. – Я принимаюсь высматривать розовую квитанцию, которые она обычно крепит к приборной панели, но не нахожу. Может, в сумке? Возможно, это правда.

Только еще через два перекрестка мама говорит то, что должна была сказать с самого начала:

– А ты далеко от дома оказался.

Я отвечаю, что пошел гулять и забрел сюда, поскольку не хочу рассказывать, что перелез через забор, поднялся по пожарной лестнице и подсматривал за одним гением, который явно дал мне понять, что мама ошибается насчет меня и моего таланта.

Видно, что она собирается продолжить расспрос, но тут лежащий у нее на коленях телефон начинает вибрировать. Она смотрит на номер и сбрасывает звонок.

– Это с работы, – говорит она, бросая взгляд в мою сторону.

Никогда прежде не видел, чтобы она так потела. Под желтой тканью в районе подмышек образовались такие большие круги, как у рабочих на стройке.

Когда мы проезжаем мимо студий ШИКа, она сжимает мою коленку.