Дженди Нельсон - Я подарю тебе солнце

– Уже скоро, – говорит мама.

И тут все становится ясно. Она за мной следила. Мама переживает за меня, потому что я вел себя как рак-отшельник. Никакого другого разумного объяснения нет. Она спряталась и соврала насчет химчистки, потому что не хотела признаваться, что она за мной шпионит и нарушает мои границы. Придумав это объяснение, я расслабляюсь.

Но лишь до тех пор, пока она не сворачивает на холме на втором повороте вместо третьего, и уже на вершине подъезжает к дому. Мама вылезает из машины и говорит:

– Ну, ты идешь? – И я смотрю на нее, выпучив глаза, и не могу в это поверить: она уже почти стоит у двери с ключом в руках и тут понимает, что собирается войти в чужой дом, где живет какая-то другая семья.

(ПОРТРЕТ: Мама-лунатик входит в чужую жизнь.)

– Где я голову забыла? – говорит она, усаживаясь обратно в машину. Это могло бы, да и должно было, выглядеть смешно, но это не так. Что-то не так. Я чувствую это всем скелетом, но не понимаю, в чем же дело. И мотор она не заводит. Мы молча стоим перед чужим домом, смотрим на океан, где солнце уже проложило свой сияющий путь к горизонту. Выглядит он так, будто по воде рассыпаны звезды, и мне хочется по нему пройтись. Совершенно отстойно, что по воде мог ходить только Иисус. Я собираюсь поделиться этим с мамой, но замечаю, что машина наполнилась самой густой и самой тяжелой тоской из возможных, и мама не моя. Я даже не замечал, что ей настолько грустно. Может, поэтому она не заметила и нашего с Джуд развода.

– Мам? – У меня внезапно пересохло горло, и выходит, как будто я каркаю.

– Все наладится, – быстро и тихо отвечает она и заводит машину. – Не переживай, родной.

Я вспоминаю все ужасные события, которые произошли, когда мне в последний раз сказали не переживать, но все равно киваю.

Конец света начинается с дождя.

Сначала смывает сентябрь, потом октябрь. К ноябрю даже папа уже держаться не может, а это говорит о том, что в доме льет так же, как и на улице. Повсюду расставлены кастрюли, горшки и ведра.

– Кто же знал, что пора менять крышу? – снова бурчит себе под нос папа, словно мантру.

(ПОРТРЕТ: Папа удерживает дом у себя на голове.) И это на фоне того, что он всегда заранее менял батарейки в фонарях и лампочки еще до того, как они перегорят: Надо быть готовым ко всему, сынок.

Хотя в результате длительных наблюдений я пришел к заключению, что на маму дождь не попадает. Я вижу, как она стоит на террасе и курит (обычно она не курит), как будто бы под невидимым зонтом, всегда с телефоном возле уха, она сама молчит, просто раскачивается из стороны в сторону и улыбается, словно в трубке играет музыка. Я вижу, как она напевает (обычно она не напевает) и перемещается по дому, и по улицам, и вверх по холму со звоном (обычно она не звенит) в этом своем новом цирковом наряде и с браслетами, она словно живет в собственных лучах солнца, в то время как все остальные вынуждены хвататься за мебель и стены, чтобы нас не смыло.

Я вижу ее за компьютером, когда она предположительно пишет книгу, но вместо этого мама смотрит в потолок, как будто на нем высыпали звезды.

Я вижу ее, и вижу, и вижу, но ее на самом деле не вижу.

К ней приходится обращаться по три раза, прежде чем она услышит. Когда я захожу в мамин кабинет, надо постучать по стене кулаком либо пнуть стул так, чтобы он пролетел по всей кухне, чтобы она хотя бы заметила, что тут кто-то есть.

Я вдруг начинаю волноваться, что как ее сюда занесло, так же может и унести.

Единственный способ вывести маму из такого состояния – это начать обсуждать мое портфолио для ШИКа, но поскольку мы с ней уже отобрали пять работ, которые я пишу маслом с мистером Грейди, то говорить уже практически не о чем до большой премьеры, а я к ней еще не готов. Я не хочу, чтобы она смотрела на картины до того, как они будут закончены. Но я уже близок. Я работаю над ними всю осень ежедневно во время обеденного перерыва и после уроков. Собеседования никакого не будет, поступление зависит практически всецело от представленных работ. Но после того, как я увидел набросок того скульптора, мне снова как заменили глаза. Теперь временами кажется, что я вижу звук, темно-зеленый воющий ветер, сильный малиновый стук дождя – и все эти цветозвуки кружат по моей комнате, пока я лежу в постели и думаю о Брайене. Когда я произношу его имя вслух: лазурь.

Что касается остальных новостей, с лета я вырос больше чем на восемь сантиметров. Если бы кто-то ко мне еще лез, я бы скинул его с планеты. Не вопрос. И голос у меня стал таким низким, что большая часть людей его даже не слышит. Но я им практически не пользуюсь, разве что иногда с Хезер. Мы с ней типа снова поладили, после того как ей начал нравиться какой-то другой мальчик. Пару раз я даже ходил бегать с ней и парой ее друзей из команды. Было ничего. Во время пробежки всем нормально, что ты молчишь.