Дженди Нельсон - Я подарю тебе солнце

– Черт, где Ральф? Черт, где Ральф? – слышим мы, и оба чуть-чуть смеемся. А потом папа меня удивляет: – Как думаешь, сын, узнаем мы когда-нибудь, где этот Ральф?

– Надеюсь, – отвечаю я.

– И я тоже. – За этим следует уютное молчание, и я сижу, восхищаясь тем, каким сверхъестественно крутым бывает папа, но тут он спрашивает: – Ты все еще встречаешься с Хезер? – И подталкивает меня. – Она симпатичная. – И одобрительно сжимает мое плечо.

Вот это фигово.

– Типа того, – говорю я, а потом уже поубедительнее добавляю, ибо выбора нет: – Да, она моя девушка.

И он делает такое дурацкое лицо типа «ах ты хитрец».

– Сынок, нам надо бы с тобой поговорить, а? Тебе же уже четырнадцать. – Он треплет меня по голове, точно так же, как тот скульптор со своими учениками. И этот жест, слово «сынок», то, как он все время его повторяет… Да у меня и выбора не было насчет того, что сказать о Хезер.

Дома я сразу иду к себе, заметив, что Джуд мстительно вылила ведро воды мне на пол. Ну и ладно. Я бросаю в лужу полотенце и смотрю на настольные часы, на которых отображается не только время, но и число.

Ой.

Через какое-то время я застаю папу перед телевизором, он смотрит футбольный матч между командами колледжей. Я пролистал все свои альбомы и не нашел ни одного рисунка, где он еще с головой, поэтому я достал лучшую пастель и нарисовал нас двоих вместе на голубом гну. А снизу подписал: «С днем рождения».

Папа смотрит мне прямо в глаза:

– Спасибо. – Слово выходит потрескавшееся, словно его было нелегко достать. Никто не вспомнил. Даже мама. Что с ней? Как она могла забыть папин день рождения? Может, она все же такая же, как мы все.

– Она и на День благодарения индейку не испекла, – говорю я, пытаясь его утешить, и только потом понимаю, как нелепо сравнивать папу с индейкой.

Но он смеется, это уже что-то.

– Это голубой гну? – спрашивает он, показывая на рисунок.

Когда самый длинный в мире разговор о голубых гну закончен, папа похлопывает по дивану рядом с собой, и я сажусь. Он обнимает меня за плечи и оставляет руку, словно ей тут и место, и мы досматриваем игру вместе. Это довольно скучно – спортсмены, сами понимаете.

Ложь насчет Хезер лежит в животе тяжелым камнем.

Но я не обращаю на него внимания.

Через неделю после забытого папиного дня рождения, когда дождь все еще пытается вышибить из нашего дома дух, родители усаживают нас с Джуд перед собой в заледеневшей части гостиной, где вообще никто никогда не сидит, и сообщают, что папа временно переезжает в отель Лост-коув. Мама говорит нам, что он будет понедельно снимать апартаменты-студию, пока они не решат свои разногласия.

Хотя мы не разговаривали уже целую вечность, я чувствую, как сердце Джуд сжимается и разжимается в моей груди вместе с моим.

– Какие разногласия? – спрашивает она, но тут дождь начинает стучать так громко, что я уже никого не слышу. Я уверен, что буря сейчас повалит стены. Когда это происходит, я вспоминаю папин сон, ведь творится именно это. Ветер сметает все с полок: безделушки, книги, вазу с фиолетовыми цветами. Но никто, кроме меня, не замечает. Я покрепче вцепляюсь в подлокотники.

(СЕМЕЙНЫЙ ПОРТРЕТ: Аварийная группировка.)

Я снова слышу мамин голос. Он спокоен, чересчур спокоен, он как порхание желтых птичек, которым не место в этой жизнекрушащей буре.

– Мы до сих пор очень друг друга любим, – говорит она. – Просто нам обоим сейчас надо побыть одним. – Мама смотрит на папу. – Бенджамин?

При упоминании папиного имени со стен начинают падать картины, зеркала, семейные фотографии. Но опять замечаю это только я. Я искоса смотрю на сестру. У нее на ресницах повисли слезы. Кажется, что папа сейчас что-то скажет, но когда он открывает рот, слова не идут. Он роняет голову на руки, а они у него крошечные, как лапки у енота – когда такое случилось? Ладони слишком малы, чтобы скрыть происходящее у него на лице, оно все сжалось и замкнулось. У меня как стиральная машина в животе. На кухне из шкафов уже вылетают горшки и кастрюли. Я на миг закрываю глаза и вижу, как с дома срывает крышу, и она летит по небу кувырком.

– Я с папой, – взрывается Джуд.

– И я. – Я сам себя удивляю.

Папа поднимает голову. Все его лицо сочится болью.

– Дети, вы останетесь дома, с мамой. Это временно. – Голос у него жутко хрупкий, и, когда он поднимается и уходит, я впервые замечаю, насколько у него стали редкие волосы.

Джуд встает, подходит к маме и смотрит на нее сверху вниз, словно она какой-то маленький блестящий жучок.