Дженди Нельсон - Я подарю тебе солнце

Я, спотыкаясь, иду в студию, мне кажется, я совсем потеряла управление. Надеюсь, что их голоса за мной не последуют, я уже не уверена, я сама их придумала или нет, я уже ни в чем не уверена.

А Гильермо поглощен новой глиняной скульптурой – пока это мужчина, сильно скрюченный.

Но и тут что-то не так.

Он согнулся над согнутым мужчиной из глины. Сидит у него за спиной, при этом лепит лицо и разговаривает на испанском, и слова звучат все враждебнее и враждебнее. И вдруг перед моим недоуменным взглядом он поднимает кулак и ударяет глиняного мужчину в спину, оставляя дыру, а мне кажется, что эта дыра во мне. Следующие удары сыплются часто. «Жутко свирепствует», – как сказал Оскар. Я вспоминаю следы ударов в комнате, по которой прошелся циклон, разбитое окно, сломанного ангела. Гильермо отходит в сторонку, чтобы оценить нанесенный ущерб, а замечает меня, и та ярость, которая только что была в кулаках, переходит во взгляд, и вот она уже направлена на меня. Он поднимает руку и жестом велит мне убираться.

Я ухожу в почтовую комнату, а сердце в груди так и колотится.

Нет, тут совсем не как в ШИКе.

Если он это имел в виду, когда говорил вкладывать себя в работу, если доходит до такого, то я не знаю, правда не знаю, для меня ли все это.

Я ни за что не вернусь в студию, где этот проклятый свирепый скульптор избивает ни в чем не повинного глиняного человека, ни в патио, где проклятые свирепые бабушка с мамой ждут возможности избить меня, так что я ухожу наверх. Я знаю, что Оскара нет, поскольку около часа назад слышала, как он завел мотоцикл.

Лофт оказывается меньше, чем я воображала. Обычная мужская спальня. На стене куча гвоздей и дырочек от кнопок – там раньше висели картины и плакаты. Полки разграблены. В шкафу всего несколько рубашек. Есть стол с компьютером и каким-то принтером, может, для фотографий. Стол с ящиками. Я подхожу к незаправленной постели, в которой он еще недавно ждал сна с участием матери.

Скомканные коричневые простыни, сиротливый завиток мексиканского одеяла, унылая плоская подушка в линялой наволочке. Одинокая мальчишеская постель. Не сдержавшись и несмотря на полученное предупреждение, на призраков, на шаткие бойкоты и губительные для девушек выдохи, я все же ложусь, кладу голову на Оскарову подушку и вдыхаю его едва уловимый аромат: перечный, солнечный, чудесный.

От Оскара смертью не пахнет.

Я натягиваю одеяло до плеч, закрываю глаза и вижу его лицо с тем выражением отчаяния, с которым он рассказывал сегодня о матери. Оскар в этой истории был таким одиноким. Я вдыхаю его запах, лежа, словно в коконе, там, где он видит сны, и меня начинает душить нежность. Я понимаю, почему он так закрылся. Разумеется.

Открыв глаза, я вижу, что на прикроватной тумбочке стоит рамка с фото, на нем женщина с длинными русыми волосами и в шляпе с широкими полями. Она сидит на стуле в саду с каким-то напитком в руке. Стакан запотел. Кожа у нее огрубела от солнца, в лице много Оскара. Она смеется, и я каким-то образом знаю, что у нее такой же веселый смех, как и у него.

– Простите своего сына, – поднимаясь, обращаюсь я к его матери. Потом касаюсь ее лица пальцем. – Ему необходимо, чтобы вы его уже простили.

Она молчит. В отличие от моих мертвых родственников. Кстати, что это было там, на улице? Я словно по своей душе зубилом долбанула. Психолог говорила, что привидения – она сказала это как бы в кавычках – это проявления моей нечистой совести. Верно. А иногда – глубинных внутренних желаний. Верно. Еще она сказала, что сердце сильнее рассудка. Что надежда и страх – сильнее рассудка.

После смерти любимого человека надо закрыть все зеркала в доме, чтобы дух усопшего мог подняться в небо – а иначе они навсегда застрянут среди живых.

Я не знаю, выдумала я этих привидений или нет, но я точно не хочу думать о том, что они мне только что заявили, поэтому берусь внимательно изучать книжки, сложенные возле кровати Оскара. В основном они по истории, но есть и по религии, а также романы. А еще из стопки торчит эссе. С названием: «Экстатические импульсы художника», в углу подписано:

Оскар Ральф

Профессор Хендрикс

АН 105

Университет Лост-коув

Я прижимаю бумаги к груди. «АН 105» – это курс, который раньше вела мама. Введение в историю искусства для первокурсников. Если бы она не умерла, они бы встретились, она бы прочла эту работу, поставила бы оценку, общалась бы с ним. Тема бы ей понравилась: «Экстатические импульсы художника». Мысли возвращаются к Ноа. У него точно были эти экстатические импульсы. Меня иногда даже пугало, как он влюблялся в цвет, или в белку, или даже в процесс чистки зубов. Я открываю последнюю страницу, там стоит огромная жирная пятерка, обведенная в кружочек, и приписка: «Очень убедительно, мистер Ральф!» И тут мой мозг пронзает осознание, какая у Оскара фамилия. Оскар Ральф. Имя, фамилия, какая разница! Оскар – Ральф! Я нашла Ральфа. Я начинаю смеяться. Это знак. Это судьба. Это чудо, бабуля! Кларк Гейбл очень хорошо прикололся.