Дженди Нельсон - Я подарю тебе солнце

Затем он плюхает пакет терракотовой глины мне на стол и велит делать модель, прямо сейчас, раз уж я поняла, что скрывается в моем камне.

Вот как я вижу эту скульптуру: два округлых тела-пузыря, которые стоят плечом к плечу, все части тел сферические, наполненные, изогнутые выпуклые груди надулись одним дыханием, головы чуть задраны вверх, оба взгляда в небо. Сантиметров по тридцать в ширину и высоту. Как только Гильермо выходит, я берусь за работу и вскоре уже забываю об Оскаре, чей выдох так убийственен для девчонок, его душераздирающий рассказ, те чувства, которые я испытала, лежа с ним на полу в комнате-тюрьме, о записке, которую ему подбросила, и, наконец, у меня выходит НоаиДжуд.

Вот что мне надо ваять первым делом.

Через несколько часов, когда модель готова, Гильермо осматривает ее и ставит карандашом отметки на камне – «плечи», «головы». Решаем, что резать начнем с внешнего плеча мальчика, и он опять оставляет меня.

И это происходит прямо сразу.

Как только я заношу молоток над зубилом, вознамерившись отыскать НоаиДжуд, мои мысли возвращаются к тому дню, когда Ноа чуть не утонул.

Мама умерла совсем недавно. Я шила на машинке с бабушкой Свитвайн, это было одно из ее первых появлений. И на середине шва мне показалось, что сама комната меня встряхнула – иначе не скажешь. Бабушка сказала мне: «Беги!», хотя казалось, что это слово принесло ураганом. Я вскочила со стула, вылетела из окна, домчалась до самого обрыва, ступив на песок, когда Ноа ударился о воду. Он никак не всплывал. Я понимала, что этого и не произойдет. Никогда до этого мне не было так страшно, даже когда погибла мама. У меня в жилах кровь вскипела.

Я колочу по зубилу, краешек камня отваливается, и я вижу, как я в тот зимний день кидаюсь в воду. Даже в одежде я плыла быстро, как акула, потом занырнула там, где ушел под воду он, хватая воду пригоршнями, просчитывая течение, волновую толчею, водовороты и все остальное, чему учил меня отец. Я отдаюсь океану, снова ныряю, и потом то вверх, то вниз, пока Ноа не оказался над водой лицом к небу, живой, но без сознания. Я потащила его на берег, гребя одной рукой, и с каждым гребком под тяжестью его веса мы уходили чуть ниже, а у меня внутри колотилось сердце за нас обоих. Потом, уже на песке, я стала бить его по груди дрожащими руками, вдувала вдох за вдохом в его холодные влажные губы, а когда он ожил, в тот самый миг, когда я поняла, что с ним все будет нормально, я что есть мочи дала ему по морде.

Как он мог так поступить?

Как ему пришло в голову бросить меня тут совсем одну?

Ноа уверял, что не пытался покончить с собой, но я ему не поверила. Этот первый прыжок отличался от всех последующих. Тогда он пытался навсегда скинуть себя с поверхности земли. Я это знаю. Он хотел уйти. Он решил свести счеты с жизнью. И бросить меня. И так оно и было бы, если бы я его не вытащила.

Кажется, что внутренний клапан, открывшийся во время беседы с Оскаром, совсем вылетел. Я колочу по зубилу уже с такой силой, что все тело содрогается, да и весь мир трясется.

Ноа не дышал. Было время, когда я осталась в этом мире одна, без него.

Впервые. Мы были вместе даже в утробе. Сказать, что я пережила дикий ужас, мало. Назвать это яростью – мало. Разбитое сердце – тоже нет. Это никакими словами не передашь.

Его не стало. Его со мной больше не было.

Я начинаю запотевать в полиэтиленовом защитном костюме, но продолжаю стучать молотком что есть мочи, я уже забыла об углах, да и обо всем остальном, чему учил меня Гильермо, я помню лишь то, как после того случая злость на брата меня не покидала. Я не могла от нее избавиться, и все, что бы он ни делал, лишь осложняло дело. Я в отчаянии обратилась к бабушкиной библии, сыпала себе в чай тонны шиповника, клала под подушку горы лазурита, но от этого гнева избавиться так и не смогла.

И я с этим же чувством врезаюсь в камень, я тащу Ноа из океана, долблю камень, вытаскиваю нас из предательской воды, из этого удушающего камня, я хочу высвободить нас, и тут раздается: «Так вот зачем ты за это взялась?» – говорят мама и бабушка хором. И когда это они успели объединиться в команду? В хор? И они снова обвиняют меня дуэтом: «Вот зачем? Это же случилось сразу после. Мы видели, как ты это сделала. Ты думала, что никто не видит. А мы видели». Я подношу зубило к камню с другой стороны и пытаюсь заглушить их голоса стуком молотка, но не получается. «Отстаньте», – тихонько шиплю я, стягиваю костюм, срываю маску и очки. «Вы не настоящие», – объявляю имя.