Александр Проханов - Крейсерова соната

Буранчик, не в силах говорить, отрицательно покачал головой, на которой страшно голубели выпученные, в красных прожилках глаза и торчали алые жаркие уши.

- Понимаю братьев Монгольфьер!.. - Модельер взглянул на манометр, показывающий двенадцать атмосфер и нажал пусковую кнопку.

Буранчик пенился, словно огромный кусок розового мыла. Достиг непомерных размеров. Казалось, вот-вот взлетит вместе с лавкой. Из ушей показались кишки. Из ноздрей и открытого рта лезли пузырчатые перламутровые легкие. Он весь был окутан розовой пеной.

- Назови олигарха или я закачаю в тебя всю земную атмосферу и планета останется без воздуха! - Модельер остановил компрессор.

- Роткопф… - этот звук возник не изо рта, а из отворившегося пупка, утробно изрекшего имя известного олигарха, чья голова, под стать фамилии, была ярко-красного цвета. Вслед за изреченным словом из пупка показалась двенадцатиперстная кишка, страшно раздутая. Стала извиваться, порождая странный печально-певучий звук, напоминавший "Голубую рапсодию" Гершвина.

- Спасибо за искренность, брат… Спасибо и тебе, Леонардо… - Модельер снова пустил компрессор.

Отошел от несчастного. Встал в самый дальний угол.

Компрессор работал, нагнетая в раздувшееся тело Буранчика сжатый воздух. Изо всех отверстий, из пор, из корней волос выдавливались пузыри и пузырики. Разрастались, распространялись ввысь и вширь, занимали все больше пространства. Казалось, пузырится шампунь, извергаемый из бездонного тюбика. В этой пене, в перламутровых, розово-зеленых пленках голубели выдавленные, уплывшие из черепа глаза. Колыхалась черно-лиловая скользкая печень. Шевелились под потолком набрякшие почки. Бухало огромное, словно булыжник, сердце. Все внутренности, переполненные воздухом, медленно кружили по комнате как жуткие планеты, наполняли кафельную камеру органами уже несуществующего тела, превращенного в надутые пленки, в кожаные пузыри, в раздутые флаконы и целлофановые мешки. Где-то у потолка, рядом с громадными семенниками и гипертрофированным пенисом нежно зеленел рейтингомер, показывая свои неизменные "восемьдесят три процента". В этом кипящем месиве, заполнившем весь объем камеры, бултыхались китаец Чан и следователь-юморист, словно древние пловцы, уцепившиеся за надутые бурдюки. И он сам, Модельер, пытался плыть саженками среди кипящей жижи.

Внезапно раздался громогласный хлопок, как если бы лопнул газовый баллон. Все разлетелось вдребезги, оседая красной жижей. В опустевшей, с мокрым кафелем, комнате, на лавке, среди красной слизи лежал белый скелет Буранчика.

- "Останься пеной, Афродита, и слово в музыку вернись…", - облегченно произнес Модельер, стряхивая с шитого золотом камзола капельки жира. - До новых встреч, господа, - кивнул на прощанье китайцу и юмористу. Как всегда, галантный и обходительный, покинул застенок.

В урочный час Модельер встретился со Счастливчиком в "Шурикен-хаузе", стеклянном воздушном замке, принадлежавшем ранее банкиру-неудачнику, который во время дефолта кинулся с колокольни Ивана Великого с криком: "Лечу!" Теперь в этом ажурном, похожем на колбу здании размещался интеллектуальный центр власти, создававший эффективные политические технологии. Денно и нощно трудились аналитики, социальные инженеры, прогнозисты и Глеб Павловский, серые мыши, черные кроты, гримеры и Караганов, выщипыватели волосков, мозольные операторы, вязальщики петель и Никонов, лудильщики, шорники, блестящие жучки, тихие паучки и Марков, слепые музыканты, глухие меломаны, творцы иллюзий и Леонтьев, создатели мифов, охотники за тараканами, охотники за блохами и Кургинян, сами блохи, удобно поселившиеся в мягких креслах, и Мигранян, рачки, плавающие задом в графинах с туалетной водой, и Гельман, специалисты по исламу, специалисты по иудаизму, специалисты по Евразии и Дугин, специалисты по политкорректности и Шевцова, специалисты по запорам и Цыпко, специалисты по проведению политических и кишечно-полостых операций и Сатаров, знатоки русской и советской истории, возглавляемые Радзиховским, который так заработался, что упал носом в столярный клей и заснул.

Свидание двух друзей проходило в милом внутреннем дворике, где сверкал великолепный прохладный фонтан. Он обладал тем удивительным свойством, что раз в сутки, на несколько минут, из него прекращала бить вода и начинало извергаться французское розовое вино. Именно к этим минутам было приурочено свидание. Оба друга, сидя на гранитном парапете фонтана, подставили бокалы изумительной винной струе. Чокнулись, с наслаждением пили маленькими глотками, любуясь сквозь стеклянные стены, как несутся бесшумные автомобили по осенней Москве, напоминая бесчисленные молекулы летучего вещества.