Титус Попович - Жажда

Суслэнеску разбирал теперь смех при воспоминании о «марксистских теориях» и своем робком желании приспособиться к ним, желании, которое заставило его бежать в деревню, где он за один день обрел нечто диаметрально противоположное, — чистую национальную жизнеспособность, народ, перед которым был виноват он и подобные ему. Ему было хорошо среди этих людей, среди запахов сала, лука, кисловатого хмельного вина, плохого табака и пота. Их голоса доносились до него словно издалека, и его не интересовало, о чем они говорят. Поэтому Суслэнеску вздрогнул, услышав голос Кордиша.

— Вы напишете его, господин учитель?

— Что? — широко улыбнулся он.

— Письмо.

— Какое?

— Барону Паппу.

— Напишу… Что писать?

— А то самое, о чем мы говорим здесь, что у него хотят отобрать усадьбу. Он, — Кордиш ткнул пальцем в сторону Пику, — сегодня же ночью поедет к барону. Если коммунистам удастся отнять поместье, мы провалимся к черту на выборах, останемся у разбитого корыта.

— Но я не могу, — сказал, продолжая улыбаться, Суслэнеску. — Не могу писать без очков…

— Ах да… — согласился Кордиш и, обратившись к Гэврилэ, добавил: — Коммунисты разбили ему очки. Ладно, я сам! Сильвия, дай ручку и чернила.

Пока Кордиш писал, отец Иожа, делая вид, что обращается к Пику, рассказывал Гэврилэ о своих заботах, о земле, о болезни жены.

Суслэнеску вдруг забеспокоился: пора уходить, но как явиться в этот поздний час пьяным к Теодореску. Это неловко. Правда, Кордиш предложил переселиться к нему, но Суслэнеску не мог принять приглашения, по крайней мере теперь. Это было бы слишком явным переходом в другой лагерь, а он хотел еще немного подумать — слишком много злых шуток сыграл с ним алкоголь. В пьяном виде он становился доверчивым, чувствительным, а потом не знал, как выйти из затруднительного положения…

— А ну, послушайте, — гордо сказал Кордиш и начал читать изменившимся от волнения голосом:

Мы, представители румынской интеллигенции и лучшие люди волости Лунка, доводим до вашего сведения, что коммунистические агитаторы хотят отнять у вас поместье, что находится в пределах нашей волости. Глубоко осознав опасность этого подрывного маневра, задуманного, чтобы заманить народ в ряды ФНД [17] Фронт народной демократии — массовая политическая организация, объединявшая все передовые партии Румынии. , озабоченные создавшимся положением, мы посылаем вам это письмо с достойным доверия передовым крестьянином Теодором Маркишем, по прозванию Пику, который сможет устно также информировать вас о положении.

— Хорошо, — сказал внимательно слушавший Суслэнеску. — Очень хорошо.

Сильвия смахнула слезу. Заметив это, Кордиш набросился на жену.

— А ты думала, что я глуп?

Разошлись поздно. Суслэнеску вышел вместе с Гэврилэ. Было решено, что ночью Кордиш с зятем прибьют доску к воротам школы.

— Помочь вам? — предложил Гэврилэ, когда они вышли из калитки.

— Да что вы, спасибо! Я не пьян, но без очков абсолютно ничего не вижу…

— Все мы ничего не видим, — сказал Гэврилэ. — Темная, долгая ночь опустилась на нас.

— Мне хотелось бы навестить вас, — с горячностью произнес Суслэнеску. — Потолковать. Вы, по-моему, исключительный человек.

— Вам это кажется. Пожалуйте, когда угодно…

— Как вы считаете, удастся им захватить имение? — спросил Суслэнеску, уверенный, что полученный ответ поможет ему разобраться в мыслях собеседника.

— Может быть, да, а может быть, и нет. Все едино.

— Как все едино? — удивился Суслэнеску, думая, что для него это действительно безразлично.

— Все равно, господин Суслэнеску. Вот вы и дошли. Спокойной ночи!

«Я должен уйти от них, — повторял про себя Суслэнеску, нащупывая ключ под половиком у дверей. — Не могу же я оставаться в доме человека, на воротах которого будет прибита эта позорная доска. Это невозможно. Я не могу жить среди подлости… Не хочу больше, не хочу…»

Он на цыпочках прошел через спальню. В доме было страшно холодно — в выбитые стекла задувал разгулявшийся на улице ветер. Суслэнеску наткнулся в темноте на стул, ударился о стол и замер с бьющимся сердцем.

— Я приготовила вам еще два одеяла, господин Суслэнеску, — раздался вдруг всхлипывающий голос Эмилии. — Крестьяне… выбили нам все окна… в результате «деятельности» моего супруга.

— О, пустяки, госпожа, — ответил заплетающимся голосом Суслэнеску и сразу почувствовал себя пьяным, одиноким и несчастным, как прежде.