Титус Попович - Жажда

— Мне очень жаль, товарищ Мохай, но вам не придется больше быть здесь секретарем… Нет, нет, — улыбнулся он, — не докладывайте мне с покорностью… Вы потеряли попусту время и не сумели понять, что нужно людям. Экспроприация поместья Паппа имеет для нас большое политическое значение.

— Я думаю, мне надо сегодня же поехать в Лунку и организовать там комиссию, — сказал Арделяну.

— Идет.

— Позвольте доложить, что это неправильно, — робко возразил Мохай. — С какой стати крестьяне Лунки должны получить эту землю?

— Потому что поместье расположено в пределах их волости и его полагалось разделить еще после прошлой войны, — объяснил Джеордже.

— Хорошо, теперь нам совершенно необходимо собрать здесь на площади крестьян и поговорить с ними, — сказал Журка. — Это сделаете вы, товарищ Теодореску, — добавил он, заметив, что Джеордже собирается предложить свои услуги. — Будут затруднения, но… — улыбнулся он, — это не беда. Потом мы займем волостное управление и при крестьянах выгоним оттуда бандита… А где товарищ Бузилэ?

— Позавчера его сильно избили эти разбойники. Теперь ему лучше.

— Это ничего, мы назначим его заочно.

Журка подозвал нескольких рабочих и приказал им, разделившись на небольшие группы, обойти город и оповестить народ, что на площади состоится митинг, где будут говорить о земле.

Джеордже неожиданно захотелось поговорить с Журкой, поговорить о чем угодно, но он постеснялся. «Ничего, познакомимся позднее», — подумал он. Но лучше было бы не откладывать и откровенно, без всяких недомолвок, поделиться своими мыслями. Какая-то внутренняя дрожь сотрясала его, неведомая до сих пор волнующая радость переполняла до краев.

На улочках, ведущих к площади, стали снова появляться крестьяне. Они шли медленно, с опаской. Но скоро толпа сгустилась и площадь снова зашумела.

Джеордже опасался новых стычек и с опаской поглядывал на Журку, занятого разговором с Арделяну. Потом Журка обернулся к Мохаю и попросил его раздобыть где-нибудь стол, с которого можно было бы говорить. Гул голосов нарастал, слышался скрип телег, мычание коров. И все же прошло больше часа, пока все собрались.

Джеордже немного волновался. Он не мог собраться с мыслями, решить, как начать выступление, и, помимо всего, сомневался в своих ораторских способностях. Стараясь найти в толпе односельчан, он часто наталкивался на их окровавленные, угрюмые и пьяные лица. Но преобладали незнакомые, и все они казались ему серыми и удивительно похожими друг на друга. «Может, и души у них похожи, — думал Джеордже. — Знаю ли я их, может быть они хотят чего-то другого? Ясно одно — правда на их стороне, и я должен… я должен прожить долго, чтобы она стала и моей правдой».

Журка вскарабкался на стол, попрыгал, проверяя, выдержит ли, и соскочил на землю.

— Здесь плохо, — сказал он. — Люди тебя не увидят… Пойдем к памятнику.

Джеордже шел за секретарем, по-прежнему взволнованный. «Через две минуты я буду говорить, я должен буду найти слова, выражающие их правду», — думал он.

В скверике, окружавшем статую, две женщины и трое мужчин, стоявших на коленях вокруг убитого, растерянно посмотрели на вновь пришедших и прекратили свои причитания. Мохай вгляделся в посиневшее лицо убитого.

— Это Саламон, самый богатый человек в Зеринде. Фашист, — довольно громко сказал он Арделяну.

Джеордже попытался забраться на пьедестал, но это ему удалось не сразу. Мешала культя. Тогда Журка нагнулся и подсадил его.

— Покороче и попроще, — прошептал он. — Экспроприация, общие интересы румын и венгров. Потом я тоже скажу.

Джеордже чувствовал спиной мощные и удивительно холодные ноги статуи. При каждом движении голова его ударялась о патронташ героини. Он попытался начать, но голос пропал, последовавшее за этим мгновение показалось ему вечностью, и он совсем растерялся. Вытаращенные глаза убитого, казалось, следили за ним снизу, женщины в страхе молчали. Из-за шеренги рабочих смотрел на него с телеги Урсу, за спиной Гэврилэ плакала, прикрыв платком глаза, Мария, неподалеку сгрудились крестьяне в венгерской одежде.

— Товарищи, — начал Джеордже, — и голос показался ему чужим. — Все мы воевали… Все пережили страшные трудности, видели кровь и нищету… Нас не оставляла мысль, что так больше не может продолжаться, что должна начаться другая жизнь…

Площадь вдруг разом загудела, нарастал глухой ропот, кто-то кричал, размахивая кнутом.

— Полчаса назад здесь пролилась кровь. Здесь, на этой площади, дрались брат с братом, не зная за что, а теперь все вы стоите рядом, сдерживая горечь. Румыны и венгры, трудившиеся на одних полях, поднялись друг на друга. Почему?