Титус Попович - Жажда

— Да все недосуг, — пробормотал Митру. Губы его зло скривились, но он спохватился, что следует быть вежливым. — Ну, а вы как поживаете, господин директор? Слава богу, живым вернулись. Вижу, что и вам не повезло, без руки остались, — продолжал он, думая о чем-то другом. Потом внимательно осмотрел свои покрытые грязью ноги и покачал головой. — Давайте лучше тут поговорим.

Митру взял сигарету, протянутую Джеордже, жадно выкурил половину и нахмурился.

— С голоду дохнем, вот что, — грубо выкрикнул он.

— Лучше пойдем куда-нибудь, — прошептал Джеордже, растерянный этим необычным для гордого характера Митру признанием, прозвучавшим враждебно и резко, как пощечина. — Зайдем в класс.

Митру остановился в дверях, бросил взгляд на стены, завешенные старыми картами, и невесело улыбнулся.

— А здесь все осталось по-прежнему, — задумчиво произнес он и, усевшись на одну из скамеек, спрятал руки между коленями. — Вот в чем дело… — вяло заговорил он, не поднимая глаз. — Я пришел к вам, как к господу богу, если такой есть, черт его побери. Сделайте доброе дело, поговорите с госпожой, пусть даст мне в долю три югэра земли. Иначе сдохну с голоду вместе с семьей.

Митру плюнул на ладонь, потушил о нее сигарету и растерялся, не зная, куда сунуть черный размокший окурок. Джеордже опустил глаза. Он подумал, что Эмилия наверняка не согласится. У Митру нет ни волов, ни плуга. Потом у Джеордже мелькнула мысль, что он слишком задерживается с ответом и Митру может догадаться, о чем он думает.

— Ведь ежели я теперь наймусь к кому-нибудь батрачить, то батраком останусь во веки веков, аминь, — снова заговорил Митру. — От батрачества не избавишься, как от сифилиса. — Он смягчил голос, насколько мог: — Сделайте доброе дело, господин директор, в убытке не останетесь. Поговорите с госпожой, чтобы дала мне земли…

— Подожди здесь, — резко сказал Джеордже и поспешил в кухню.

Эмилия вынимала из духовки печенье. Увидев мужа, она с гордостью поднесла лист к его носу.

— Удались, как в кондитерской… Ушел Митру?

— Нет! Пойдем со мной в класс.

— Что с тобой? — испугалась она, заметив, что он бледен и взволнован.

Старуха встала со скамеечки и подошла к ним, чтобы не пропустить ни слова, но Джеордже схватил Эмилию за руку и вывел из кухни. Он рассказал ей, зачем пришел Митру, и, когда заметил, что жена колеблется, сразу вскипел:

— Пойди по крайней мере объяснись с ним сама. Ты всегда занималась этими делами.

Эмилия недовольно поморщилась, но не нашла, что возразить. В класс, однако, она вошла с веселой улыбкой, с какой всегда встречала людей.

— Наконец-то ты, Митру, и к нам заглянул… Вечно вы так, заходите, когда что-нибудь понадобится… Оставь, оставь, знаю я вас…

— Зачем же мы будем вам морочить голову нашими бедами, — оживившись, улыбнулся Митру. (С госпожой легче договориться, она умеет рассуждать по-крестьянски, не берет тебя сразу за загривок, как директор.)

— Теперь видишь, что драка к добру не ведет, — с видимым удовольствием продолжала Эмилия. — Подрался с Клоамбешем. Аурелия вся исплакалась, когда рассказывала мне, как он хворал после этого, чуть не скончался. Неужели не стыдно бить старика?

Лицо Митру сразу вытянулось и окаменело. Скулы нервно дернулись.

— Ножом его надо было, да я еще не кончил с ним расчеты… все еще не угомонился, будь он трижды проклят… — сквозь зубы процедил он, но тут же замолчал, боясь рассердить Эмилию. Откуда этой барыне понять, что у него на душе.

— Как поживает Флорица, ребенок?

— Хорошо, спасибо за внимание… Работаем… У Фэникэ какие-то прыщи во рту появились. Едим черт знает что.

— Да, да, — нахмурилась Эмилия. — Такая бедность вокруг… Дай бог, чтоб еще хуже не стало…

— Как может быть хуже? — засмеялся Митру. — Разве что в могиле…

— А кто знает, как там? Никто не возвращался, не рассказывал, — задумчиво сказала Эмилия.

— Да, госпожа, — понимающе кивнул Митру. — Хорошо вы это сказали.

— Ну, говори, дорогой, по каким делам пожаловал? А то мне некогда. Обед на плите подгорает. Мне ведь приходится теперь хлопотать и в школе и по хозяйству. От мамы, прости меня господи, больше забот, чем пользы…

— Что поделаешь, приходит время, когда человеку пора на свалку. «Не жизнь, а жестянка», — как говорит Кулькуша.

— Почти ничего не видит, а не хочет признавать, что слепая, не успокаивается. Сегодня утром вылила всю еду в помойное ведро — решила, что объедки.

— В свое время тетушка Анна боевая была, не уступала фельдфебелю. Что поделаешь, — облегченно вздохнул Митру, обрадованный тем, что директорша делится с ним своими заботами, как с родственником. — Нужда привела меня к вам, госпожа Эмилия. Хорошо, если бы каждый мог жить своим добром и не морочить голову другому.