Титус Попович - Жажда

— Я знаю, — улыбнулся тот.

— Ну, конечно. И чего это мне взбрело? Хорошая здесь земля. Ну вот, мы и приехали!

По краям поля тянулись груды початков. Наполовину выклеванные воронами, они напоминали желтые лошадиные челюсти.

Митру подъехал к одинокому дубу и стреножил лошадей. Теперь он молчал, чтобы директор не подумал, что он любит больше болтать, чем работать. Засучив рукава серой пеньковой рубахи, Митру взял большую плетеную корзину и стал быстро наполнять ее початками. Потом побежал с корзиной к телеге, опрокинул туда кукурузу и снова вернулся к краю поля. Скоро лоб его заблестел от пота. Глядя, как трудится Митру, Джеордже почувствовал себя неловко. Он попытался ему помочь, но с непривычки спотыкался и терял равновесие.

— Оставьте, сейчас все будет готово, — повернул к нему Митру красное, вспотевшее лицо. — Большое добро вы сделали нам… Только бы помог бог рассчитаться…

— Ты это оставь, — прикрикнул на него Джеордже. — Иди сюда, покурим.

Митру укоризненно взглянул на него, но не решился сказать, что скоро уже стемнеет и он не может долго задерживать чужую телегу. Он подошел к Джеордже тяжело дыша и, вытерев ладони, закурил. Его маленькие острые глаза утратили свой холодный блеск и бесцельно бродили по прозрачному небу, задерживаясь то на парящей птице, то на одиноком краснеющем облачке. Из-за холма доносилось журчание Теуза и запах гниющего у берегов ила. Побежденный усталостью, Митру сделал последнюю, самую сладкую затяжку и поднялся.

— Подожди, куда торопишься? — взял его за руку Джеордже.

— Некогда мне рассиживаться тут, господин директор, — холодно возразил Митру. — Дома у меня нет, жрать нечего. — Но в ту же минуту у него мелькнула мысль, что директор может раздумать, хотя они и ударили по рукам. Он вздрогнул и посмотрел в другую сторону.

— Послушай, а сколько у тебя земли? — спросил Джеордже.

— У меня? Два югэра, те, что мне дал Лэдой. Да только я слышал, он собирается отобрать их. Отдать-то я отдам, только вместе с жизнью, но чем черт не шутит.

Джеордже не знал, как начать нужный ему разговор. Ему не хотелось упускать этого случая, когда они были вдвоем, но он чувствовал, что ему легче сблизиться с целой толпой, чем с одним человеком.

— Ты знаешь, что после первой мировой войны была земельная реформа?

— Как не знать! Поговаривали, и теперь дадут. Я слышал, что в других местах новое правительство поделило между крестьянами помещичьи земли. А у нас что делить? Имение Франца Кранца роздали еще в тысяча девятьсот двадцатом году, а потом земля снова скопилась у Лэдоя, Гэврилэ Урсу — святого. Даже если отнять у них, всем не хватит. Я думал…

— А имение Паппа в Зеринде? — неожиданно спросил Джеордже.

Митру вытаращил, глаза и уставился на него, потом улыбнулся, намекая, что он тоже не лыком шит и понимает, что директор шутит. Но Джеордже внимательно смотрел на собеседника и продолжал: — Вон там скопилась вся земля Франца-Фердинанда… Пойми ты это… Земля хорошая, но запущенная, около пятисот югэров, да выгон, — продолжал он, так и не дождавшись ответа Митру.

— Хорошая-то хорошая, — Митру закашлялся. — Дайте еще цигарку, а то курить страсть как захотелось. И земля-то эта в нашей волости.

— Ты действительно не понимаешь или притворяешься? — вспылил Джеордже. — Все поместья площадью больше пятидесяти гектаров экспроприируются. Поместье Паппа уцелело лишь потому, что все местные чиновники — царанисты. Если будем тянуть, Папп разделит поместье между своими людьми. Уж он-то сумеет вывернуться…

— Господин Папп — отец и защитник румын, — укоризненно проговорил Митру. — Все село знает его еще со времен венгерского владычества. Боже упаси сказать что-либо подобное, на вас накинутся и Лэдой, и Пику, и Гэврилэ. Я слышал, они организуют царанистскую партию у нас в Лунке во главе с Кордишем.

— Ты с ума сошел! — крикнул Джеордже. Ему казалось, что Митру смеется над ним. — Неужели ты не понимаешь, что теперь право на стороне тех, кто работает. А Папп разве работает? — продолжал он с раздражением, чувствуя, что не может найти общий язык со своим собеседником.

— Может, и работает, да занимается какими-нибудь своими делами…

— Но ведь землю-то он не обрабатывает! На ней трудятся эти несчастные поселенцы…

— Ну, об этих говорить нечего — голодранцы, никудышные люди, нищие…

— А ты сам кто такой?.. — воскликнул Джеордже.

— Я из Лунки, не пришелец, не чужой… — возразил Митру, не поднимая головы и рассматривая свои колени.