Титус Попович - Жажда

Когда лошади ему показалось мало, Теофил приобрел, на удивление всего села, велосипед.

Детей у Теофила было вдоволь, но все они умирали вскоре после рождения.

— Послушай, баба, а куда девался наш маленький Траян? — спрашивал, бывало, Теофил.

— Да ведь он уж два месяца как умер. Язычник. Гореть тебе на вечном огне.

В живых из детей остался один Гэврилэ. Он рос вместе с детьми батраков и даже спал вместе с ними. Когда мальчик подрос, мать рассказала ему о всех горестях своей безрадостной жизни, загубленной самодуром Теофилом. Гэврилэ привык смотреть на отца, как на врага. Он предпочитал слоняться по двору до полуночи, чем говорить с отцом, а когда сталкивался с ним, смотрел на него холодно и отчужденно. Розалия внушила сыну, что Теофил хочет пустить по ветру все хозяйство и оставить его без гроша. Старея, Теофил и в самом деле все больше терял рассудок. Он связался с какими-то шулерами, которые присосались к нему как пиявки и обирали его до последнего гроша.

Несмотря на свои семнадцать лет, Гэврилэ выглядел как двадцатипятилетний.

Без ведома близких Теофил заложил два югэра земли, а деньги проиграл в карты. Сказать об этом он не осмелился. В тот день, когда у них отобрали заложенную землю, Гэврилэ уходил в армию. Теофил спрятался, чтобы не показываться на глаза сыну, но, уезжая, Гэврилэ велел передать отцу, что если тот не угомонится, не устыдится своих седин, он вернется из армии и изобьет его до полусмерти, а затем упрячет навсегда в сумасшедший дом.

Кто знает, что бы еще натворил старик, если бы внезапно не настигла его смерть.

Розалия поехала навестить сына в Тимишоару, а Теофил привел в дом девку — восемнадцатилетнюю Флорю Вирягу, чернявую, с наглыми глазами. Он провел с ней сутки, потом они повздорили, и избитая Флоря сбежала. Теофил, пьяный, завалился спать с зажженной трубкой, а когда проснулся, весь дом был охвачен пламенем. Полупьяный, обессиленный старик бросился к колодцу за водой и нагнулся над черной бездной, на дне которой поблескивал лунный глазок. Но тут у него закружилась голова, и он полетел вниз. Когда огонь вырвался из-под крыши и окон и по двору забегали люди с ведрами, Теофил был уже мертв. Похоронили его как полагалось — с четырьмя попами. Гэврилэ, получивший отпуск на похороны, не пролил ни одной слезы. Сжимая в руках фуражку, он неловко шагал в своей серой грубошерстной форме рядом с отупевшей от горя матерью.

На поминках было шумно: священники и друзья покойного вспомнили, каким образцовым христианином и собутыльником был Теофил. Гости опорожнили несколько бутылок сливовой цуйки и заговорили о гулящих женщинах, с которыми все они провели немало веселых часов. С этого вечера Гэврилэ навсегда отвернулся от церкви и ее служителей, более близких к сатане, чем к Христу.

В то время в селе появился проповедник-баптист — молчаливый знающий человек, который проповедовал настоящее евангелие. Гэврилэ много раз слушал его проповеди, потом стал обращаться за советом. К величайшему огорчению отца Пинтериу, зятя преосвященного Авраама, перешедшего в царство всевышнего в возрасте девяноста восьми лет, все больше крестьян собиралось у проповедника и отворачивалось от святой церкви. Через год в Лунке стало так много баптистов, что они смогли построить на свои деньги молельню. Из Америки выписали фисгармонию, и с тех пор каждое воскресное утро на главной улице села раздавались ее многоголосые звуки, сопровождаемые протяжным пением женщин.

Гэврилэ продал участок, где стоял сгоревший дом, и построил другой, на окраине села. От отца Гэврилэ унаследовал только внешность, во всем остальном он был совершенно другим человеком. Рассудительный, сдержанный и грамотный, он завоевывал с каждым годом все большее уважение односельчан. Женитьба помогла ему восстановить все, что успел растратить отец. Со временем Гэврилэ стал все меньше и меньше нанимать батраков: подрастали семь его сыновей. Он окрестил их странными, взятыми из библии именами: Давид, Исай, Иона, Адам, Иосиф, Эзекиил и Лазарь. Но даже после этого никто не стал над ним смеяться — все считали, что у рассудительного Гэврилэ были на это особые соображения. Сыновья отличались завидным здоровьем, не пили, не курили и даже не бывали по воскресеньям на хоре. За ними укрепилась слава отличных работников.

Люди удивлялись, как удается Гэврилэ держать их всех в повиновении. Когда сыновья переженились, Гэврилэ и слушать не захотел о разделе земли и выходе молодых из семьи. Он лишь все больше расширял хозяйство, пристраивая комнаты для новых семей, пока оно не превратилось в настоящий хутор. У Гэврилэ были свои правила, и никто не мог заставить его нарушить их. Денег он не давал взаймы никому, хоть умри у его ног с голоду, но зато награждал просителя проповедью, ласково утверждая, что брать в долг означает попасть в телесное и душевное рабство. Однажды зимой баптистский проповедник умер от сердечного припадка. Новый проповедник не понадобился — Гэврилэ Урсу наизусть знал оба завета и любил их толковать. Казалось, он не стареет. Коренастый, крепко сколоченный, с голубыми чистыми глазами и сизыми пушистыми усами, он шагал по улице размеренной походкой скромного, но знающего себе цену, умного человека. К старости его привычка пересыпать свою речь библейскими текстами стала утомительной, и молодежь тайком посмеивалась над ним. Про единственную дочь Гэврилэ Марию даже самые злые языки не могли ничего сказать, кроме того, что она красива и скромна. Когда семья Урсу отправлялась в молельню, Мария всегда шла рядом с отцом — высокая, стройная, белолицая, с большими глазами — карими и влажными. Шла не так, как ходили остальные девушки села, — раскачивая бедрами и встряхивая грудью, — а плавно, словно скользила по льду, едва колебля свои двенадцать юбок, которые делали ее похожей на шелковый колокол. За ними, держась за кончики платочков, медленно шагали сыновья с женами. Все они, кроме Эзекиила, были белокуры и неуклюжи. В разговоре они с трудом подбирали слова и смотрели больше в землю, особенно когда разговаривали с отцом, которого боялись как огня. Люди говорили, что Гэврилэ держит детей в большой строгости и не терпит никаких возражений. Он считал лучшим того, кто прилежней работает и больше молчит. Старику повезло — ни один из его сыновей не погиб на войне, все, кроме Эзекиила, вернулись домой такими же покорными и тихими. Черный, волосатый, как обезьяна, с длинным острым носом и могучими скулами, вечно сизыми от бурно растущей бороды, которую он не успевал сбривать, Эзекиил был полной противоположностью братьям. Ходил он вразвалку, болтая длинными, почти до колен, руками, говорил мало, с трудом, и голос его временами срывался, переходя в глухое рычанье.