Титус Попович - Жажда

Лэдой повалился как подкошенный. Митру поднял его одной рукой, а другой начал хлестать наотмашь по щекам, пока не онемели пальцы. Сбежавшиеся соседи розняли их.

— Митру! Что ты делаешь?.. Или спятил?

— Не видишь, что умирает…

— Остановись!..

— Замолчи, не то получишь и ты… У меня еще остались в запасе…

Люди под руки поволокли Лэдоя в дом. Из носу у него густо текла кровь. Митру размял пальцы и, не глядя на ошеломленных соседей, скрылся в доме.

— Готова ты наконец? — спросил он Флорицу, державшую за руку Фэникэ. Увидев, что она не плачет, Митру подскочил к ней, обнял за шею и расцеловал в обе щеки. — Где наша не пропадала. Пока я жив, не бойся… Никому не дам в обиду… Пошли! Пошли домой!

Митру нагрузил на себя все вещи и с гордым видом вышел из дома. Собравшаяся толпа расступилась перед ним. Из большого дома гудел, как набат, голос Аурелии:

— Боже мой, он его убил. Господи, он его изувечил… Бегите за Катицей Цурику. Что мне теперь с ним делать, с калекой?

Митру шагал посредине улицы, как на параде. Люди со всех сторон таращили на него глаза, качали головами.

— Он, мамка, какой сильный у нас папа! — восхищенно воскликнул Фэникэ, но Флорица быстро закрыла ему рот рукой.

Митру расслышал слова сына.

— Так оно и есть, — засмеялся он.

В отличие от остальных зажиточных крестьян, дома которых тянулись вдоль главной улицы — поближе к церкви и артезианскому колодцу, — Гэврилэ Урсу построился на западной околице села через дорогу от примэрии, на самом берегу протоки, которая разливалась тут широко, образуя довольно глубокий пруд. Поверхность пруда тускло поблескивала, как усталый зеленый глаз.

За двором возвышался холм, но даже с вершины его нельзя было рассмотреть, что делается в хозяйстве Урсу, окруженном густым кольцом акации. Иногда люди, удивляясь уединенности Урсу, с восхищением вспоминали о доме его отца, но Гэврилэ решительно менял тему разговора, давая понять, что подобные воспоминания ему не по душе.

Дом, в котором он родился, был несколько десятков лет назад одной из диковинок села. Отец Гэврилэ, Теофил Урсу, привез архитектора из города. Это был толстый немец, который ходил по селу в коротких штанах и по утрам чистил зубы щеткой. Дом был выстроен очень быстро, меньше чем за две недели, и поразил своим видом все село. Окна — огромные, двухметровые, крыша из блестящей жести. Деревенские ребята были убеждены, что она серебряная, и часами простаивали перед домом, любуясь, как она сверкает на солнце. Но это было только началом чудес.

Теофил приобрел деревянный ящик с длинной трубой, откуда раздавался голос певца. Взволнованный и обеспокоенный, отец Авраам пришел посмотреть на это чудо. Он с опаской покрутился вокруг ящика и прислушался к визгливому нечеловеческому голосу, потом несколько раз перекрестился и наконец приказал Теофилу немедленно выбросить ящик в протоку.

— Да это же граммофон, отец Авраам, — засмеялся Теофил.

— Нет, это голос самого Мамона. Меня не проведешь. Это он сам, да поразит его крестное знамение.

Вечером, когда возвращалось с выгона стадо, Теофил заводил граммофон перед домом на маленьком столике. Испуганные коровы кидались на противоположную сторону улицы, сбивая с ног женщин, возвращавшихся от колодца. Теофил давился от смеха, глядя на них.

— Эй, одерни юбку, не то сглажу, — кричал он.

— Да пропади ты пропадом, постыдился бы, — кричали напуганные женщины и, смеясь, оборонялись от наседавших коров.

Теофил был богат, красив, и женщины не давали ему прохода, несмотря на его сумасбродство, признаки которого стали замечать после смерти его отца, человека смирного и скупого. Чтобы показать, что он не такой уж вертопрах, как это кажется, Теофил женился на Розалии, дочери старого Клоамбеша, который вернулся из Америки богачом и был старостой до самой смерти. Розалия была недурна собой, высокая, румяная и заносчивая сверх всякой меры. Через два года после свадьбы она вдруг начала худеть и стала испуганно озираться по сторонам. Теофил бил жену, путался со всеми работницами, завел содержанок. В своем бесстыдстве он дошел даже до того, что одну из любовниц привез в дом на пасхальные праздники и продержал у себя три недели. Никто не осмеливался сказать ему ни слова — Теофил был в почете у властей и кутил с каким-то венгерским захудалым графом из соседнего городка. Розалия надрывалась с хозяйством, землей, присматривала за батраками, а Теофил пропадал целыми неделями. Дома он не утруждал себя ничем — спал до обеда, а потом, пьяный, объезжал свои земли.