Титус Попович - Жажда

Когда Пику с дикими воплями влетел на неоседланной лошади во двор усадьбы, женщины, убиравшие граблями аллею, испуганно шарахнулись в стороны. Выбежавший на шум Пинця увидел взмыленную лошадь и Пику, со стонами растиравшего затекшие ноги. Из прикушенной в бешеной скачке губы сочилась кровь.

— Веди к барону. Что таращишь глаза? Пошевеливайся, а то получишь.

Испуганный Пинця сбивчиво попытался убедить его, что барон спит или читает.

— А ну, двигайся, — замахнулся Пику, — иначе будет поздно. Придут и пожгут усадьбу.

Без дальнейших расспросов Пинця провел Пику в дом и, робко постучав в дверь кабинета, подтолкнул его в спину. Папп старательно раскрашивал карту, высунув от усердия кончик языка.

— В чем дело? — удивился барон, увидев перед собой Пику.

— Спасайтесь, — неожиданно завопил тот плаксивым, пронзительным голосом. — Моды идут жечь вас. Спасайтесь! Коммунисты сманили их. Бегите! Иначе несдобровать. Уж и не знаю, удастся ли вам унести ноги.

— Что ты говоришь, Маркиш? — удивился барон, вытянув трубочкой землистые губы. — Что за бестолковщина?

— Смотрите, кабы вам горцы не втолковали, — с преувеличенным волнением верещал Пику, поглядывая на дверь, словно оттуда с минуты на минуту должны ворваться моцы.

Барон испугался. Заметив это, Пику схватился за голову и с деланным отчаянием стал раскачиваться из стороны в сторону.

— Не понимаю. Ничего не понимаю. Объясни мне, — приказал старик.

— Что тут объяснять? Хватайте, что успеете, садитесь в машину и катите, слезно прошу вас. Иначе вас убьют, и тогда прощай все наши надежды.

— Кто меня убьет? — подскочил на стуле Папп. — Ты не знаешь, что говоришь.

Пику молитвенно сложил ладони. В уголках глаз у него выступили слезы.

— Не теряйте времени, умоляю. Быстрее добраться до вас не сумел, лошадь слабая… голодная! А они идут… скоро будут здесь…

— Кто идет? Да успокойся ты…

Пику глубоко вздохнул.

— Манифестация наша пошла прахом… Вы уж извините за прямоту, я мужик простой, темный. Господин Спинанциу, конечно, человек ученый, но говорить с мужичьем не умеет. Люди-то из Лунки разозлились… С вилами нас ждали. А моцы ваши, говорил я вам, что они негодяи, за все благодеяния ваши черной неблагодарностью заплатили. Стоило большевику Арделяну заикнуться, что им тоже нарежут наделы от вашей землицы, как они сразу перекинулись на сторону коммунистов. Митру Моц уже успел их и в списки вписать…

— Да ну?

— Лопни мои глаза! А директор, безрукий, тот стал прикидывать, насколько… извините… вы их с тысяча девятьсот двадцатого года обсчитали и сколько им причитается. Эти несчастные и уши развесили. Сущие скоты, только что не безгласные. А когда директор все подсчитал, один из моцев, постарше, сказал: «Пошли, братцы, к барону за расчетом». И повалили все сюда вместе с коммунистами и другими босяками.

— А что этот подлец Баничиу смотрел? — в бешенстве закричал барон.

— Баничиу с Блотором в засаде сидели, в кустах у протоки, с автоматами. Но в кого им было стрелять? Он просил передать вам эту бумажку.

Папа взял у Пику записку и поднес близко к глазам.

«Капут. Сп. кретин. Крестьяне возбуждены. Нужны не слова, а пули. Я готов. Жду вашего одобрения, если это не противоречит политике, вашей партии. В таком случае успокою многих.

Папп разорвал бумажку на мелкие клочки, его тонкие, длинные пальцы дрожали. Вдруг старик побелел, лоб его покрылся испариной. Он упал на стул и откинул голову на спинку.

— Спаси господи, умирает! — воскликнул Пику и, обежав вокруг письменного стола, остановился у кресла барона. — Не умирайте, сделайте доброе дело! — взмолился он.

Худое, продолговатое лицо барона позеленело. Стекла пенсне отсвечивали тусклым, мертвым блеском.

— Ничего страшного, — прошептал судорожно сжатыми губами барон, — не волнуйся и оставь меня одного.

— Что вам принести, дорогой? — хныкал Пику. — Чем помочь?

— Тсс, молчи…

Костлявые руки старика безжизненно свисали с кресла. Пику стал на колени и, схватив правую руку, благоговейно поцеловал ее. Это окончательно растрогало старика. Две крупные слезы скатились по его щекам.

— И против таких чувств ополчились наши чужеземцы! — прошептал он. — Спасибо, брат. Ты вернул мне веру в человека.

Потом ярость вновь овладела бароном и вены на лбу угрожающе вздулись.

— Я поговорю с ними сам! Я выступлю с речью! Спинанциу… der Teufel soll ihm buserieren! [37] Черт бы сто подрал! (нем.)