Титус Попович - Жажда

Не заметив канавы, тянувшейся вдоль дороги, Суслэнеску провалился до самых колен в ледяную воду. Инстинктивно он вцепился обеими руками в росший по краям камыш и отчаянным рывком выбрался на дорогу.

Где-то совсем рядом послышалось пыхтение паровоза. Слезы потекли из глаз Суслэнеску. Руки у него дрожали так сильно, что он чуть было не выронил очки и с ужасом подумал, что это было бы самой страшной потерей. Черная громада вокзала возвышалась всего в нескольких стах метров. Там на мгновение вспыхнул ослепительно яркий всполох огня, вспыхнул и погас — это был паровоз. Дальше дорога была совсем размытая, но Суслэнеску было уже безразлично. Собрав остаток сил, он побежал, и только теперь в голове его мелькнула мысль, что все это может кончиться серьезным заболеванием, — ведь такая прогулка — безумие для человека со слабыми легкими. Почти у самого вокзала Суслэнеску потерял туфлю и долго ползал на коленях, шаря по грязи, пока не нашел ее. Но теперь это уже не имело никакого значения. Как ни странно, он не чувствовал ни радости, ни гордости, он даже сожалел, что не попытался добраться до села.

На вокзале было темно, начальник, вероятно, спал, и Суслэнеску направился к пыхтевшему на путях паровозу, но не осмелился подойти к нему, а вернулся и, пройдя вдоль перрона, прижался лицом к окну конторки.

Внутри топилась печь, наполняя всю комнату красноватым, колеблющимся светом, слышался чей-то густой, басовитый храп. Без долгих размышлений Суслэнеску постучал по стеклу ногтем, потом застучал кулаком по раме и, наконец, потеряв терпение, стал колотить ногами в стену.

— В чем дело? Это ты, Кула? — раздался хриплый от сна голос.

— Нет. Это не Кула.

— Тогда кто же?

— Из Лунки, из села…

— Какой дьявол тебя занес сюда? Будьте вы прокляты все, отдохнуть человеку не дадут… Убирайся, не то выйду все кости переломаю.

— Я от господина Паппа… от барона, — в отчаянии завопил Суслэнеску.

— К черту барона! Кто ты?

— Я из Лунки… Новый учитель… молодой…

— А? Почему сразу не сказали? Что вам угодно?

За окном вспыхнула спичка, засветилась лампа. В ее тусклом свете появилось красное, небритое лицо начальника вокзала. Туркулец прижался лицом к стеклу.

— Что же вы хотите? — спросил он.

— Билет…

— До завтрашнего вечера не будет ни одного поезда, кроме воинских. Идите домой…

— Господин начальник, прошу вас, умоляю, нет, это невозможно! Вы что, не румын? — завопил Суслэнеску, приходя в ужас от одной мысли, что начальник не пустит его погреться у чугунной печурки, тепло которой он, казалось, чувствовал сквозь стекло. Суслэнеску порылся грязными, дрожащими пальцами в карманах, вытащил какое-то удостоверение и протянул его начальнику, который растерянно топтался у окна. Туркулец сонными глазами просмотрел документ, тяжело встряхнулся всем телом и, открыв дверь, жестом предложил Суслэнеску войти.

— А что случилось, господин учитель? — спросил он, возвращая удостоверение. — Я не узнал вас.

— Все это ужасно… происходят страшные вещи…

— Да? Мне очень жаль, что вы до сих пор не оказали нам честь и не зашли запросто в гости, как принято между интеллигентными людьми. Прежде я чаще бывал в Лунке, приходил к моему другу, отцу Иоже. Но теперь не до этого… Боже, на что вы похожи, господин учитель!

— Мне непременно… непременно надо уехать.

— Что-нибудь серьезное в семье?

— Да, — кивнул головой Суслэнеску.

Тепло печи пронизало его насквозь, в глазах выступили слезы радости.

— Знаете что? Побудьте здесь до утра, а там посмотрим… С поездами у нас такое творится, что не сядешь. Вчера только задавило двоих — упали с крыши. Раздевайтесь и сушите одежду… Господи, ну и вид!.. Так недолго и заболеть… Я дам вам шинель… Раздевайтесь, что тянете, сами должны понимать — ведь ученый.

Суслэнеску стянул с себя одежду и развесил мокрые вещи на спинке стула. Теперь он остался голым и весь дрожал от холода, а зубы стучали так сильно, что Туркулец, пожалев его, протянул грубую железнодорожную шинель, от которой несло плохим табаком и гарью. Однако, стараясь подчеркнуть, что все еще не простил Суслэнеску за проявленное к нему пренебрежение, он добавил:

— Знаете, очень жалко, что вы не побывали у нас. Мы с женой, конечно, люди простые, но у нас дочь-гимназистка. Я держу Ливиуцу дома, пока все не уляжется, — еще попортят в этой неразберихе.

— Избави бог, — поддержал его Суслэнеску.

Глаза и все тело у него горели, временами ему казалось, что он проваливается в теплую воду.