Титус Попович - Жажда

— Да вы, сударь, очевидно, ничего не понимаете, — остановил его Спинанциу. — Исход борьбы за власть решится в течение ближайших четырех-пяти месяцев, и вы, надеюсь, не сомневаетесь, что победят в ней исторические партии [35] «Историческими» именовали себя в Румынии буржуазные партии — либеральная и царанистская. , представляющие румынский народ.

— Браво, — воскликнул Пику, а Кордиш, сидевший рядом с Суслэнеску, стал толкать его локтем в бок, чтобы тот замолчал. Весь красный и мокрый от пота, Суслэнеску со страхом убеждался, что снова сделал неправильный шаг. «Господи, — думал он, — опять та же вечная тупость и, главное, когда? Какое идиотство! Крестьяне никогда не забудут, что именно коммунисты хотели наделить их землей, даже если те не победят».

— Господин барон, если бы вы оказались автором аграрной реформы…

— Да ты что? — возмутился Пику. — Хочешь, чтобы он роздал землю голодранцам? Что это — ячмень? Это земля, господин учитель, да только где вам это понять.

— Браво, Маркиш, — воскликнул барон, вставая из-за стола. Он откашлялся, поправил узелок галстука и, глядя куда-то в угол комнаты, спросил: — Послушайте, молодой человек, а не сотрудничали ли вы в нацистском листке Выслана, посаженного теперь в тюрьму как военный преступник? Не вы ли допустили коммунистическую выходку в гимназии имени Михаила Гольдиша, возмутив этим преподавателей и учеников?

— Возможно ли это? — всплеснул руками искренне удивленный Кордиш. — В таком случае…

— И не ваша ли милость проживала в доме у Теодореску, добровольца и коммуниста?

Барон смолк и приподнялся на носках, собираясь завопить, но голос у него сорвался:

— Да вы агент…

— Господин барон, прошу вас, господин барон, поймите меня.

— Ваше присутствие здесь больше нежелательно!..

Барон схватил колокольчик, нервно затряс им, и, когда в дверях показался Пинця, с подносом, уставленным бутылками и стаканами, он приказал:

— Пинця, проводи господина до ворот да как следует запри их за ним. А вы убирайтесь!

Суслэнеску, шатаясь, направился к выходу, но, дойдя до дверей, не выдержал и обернулся.

— Мне очень жаль. При таких суждениях вы, несомненно, проиграете, и эту историческую ошибку вам никогда не удастся искупить… Современная эпоха требует от вас хотя бы понимания обстановки.

Пинця слегка подтолкнул Суслэнеску в спину и, пока они шли по длинной анфиладе больших, ярко освещенных комнат, сочувственно говорил ему:

— И охота вам сердить его. Ведь это же добряк, если не наступать ему на мозоль и во всем соглашаться. Человек он старый, а старики — как дети. Как дотащитесь теперь до Лунки, дождь как из ведра, а ведь как-никак — десять километров… Постойте, хоть мешок дам голову накрыть, а то пропадете, больно плоха дорога…

Пинця принес мешок, который Суслэнеску машинально взял, забыв даже поблагодарить. В воротах управляющий похлопал Суслэнеску по плечу и посоветовал поспешить, если не хочет проваляться месяц в постели. Потом тщательно закрыл за ним ворота.

— Что ж мне делать, господин директор? — спросила Мария, и собственный голос испугал ее. Ей показалось, будто она говорит сама с собой, как помешанная. Директора она не видела, лишь чувствовала, что он где-то здесь, на мосту. Внизу журчала, пробегая между сваями, вода, слышался плеск от запруды, где Теуз расширяется, образуя что-то вроде протоки, и волны его лениво набегают на илистый берег. Джеордже закурил, и лицо его на мгновение осветилось ярким, дрожащим светом. Красная точка прочертила в темноте яркую дугу и погасла, не достигнув воды.

— Подойди поближе, — сухо сказал он. — Давно ты беременна?..

— Уже больше двух месяцев… и мама знает.

— Ты сама ей сказала?

— Разве в этом есть нужда? Сама знает.

— Тогда… — почти сурово начал Джеордже, но девушка поспешила объявить:

— Притворяется, что не знает. Не хочет вмешиваться.

— Подойди поближе, — повторил Джеордже, но отодвинулся в сторону, когда девушка облокотилась рядом на перила. От платка Марии пахло влажной шерстью и молоком.

— Почему… почему же ты не сходишь к доктору, чтобы он что-нибудь сделал? — почти грубо спросил Джеордже. Сам не зная почему, он чувствовал себя смущенным и взволнованным.

— Избави бог и святая богородица, — холодно возразила Мария. — Я уже думала об этом. И замуж могла бы выйти, многие увиваются. А что потом? Собачья жизнь — какой мужик смирится, ежели я была до него с другим… как шлюха какая. А больше всего я боюсь отца.