Александр Сегень - Эолова Арфа

Шилов, Мезгирёв, Булавкина и Твардовский, уже успевший положить глаз на Булавкину, гуляют по берегу красивого озера, все счастливы, но финский снайпер, который продолжает отстреливать русских, хотя уже давно мир, смертельно ранит Булавкину разрывной пулей. Ее довозят до операционной палатки, но старания Шилова тщетны.

Марта Валерьевна уже много лет не пересматривала «Разрывную пулю» и теперь увлеклась. Очень эффектная картинка для душещипательного фильма: муж-режиссер умер, а жена ночью смотрит его фильмы!

Приближалась кульминация — гибель Булавкиной. Эпизод, с которого, как теперь казалось, и началось для нее кино. По-настоящему, прочувствованно. Она тогда впервые поняла, что кино не развлечение, а может быть чем-то огромным, важным, проникающим в тебя, как разрывная пуля. Но не чтобы убить, а чтобы разбудить!

Коля Смирнов... На шесть лет старше Эола. Когда Марта с ним познакомилась, он в шутку приударял за ней. К тому времени из-за неудачной попытки покончить с собой он остался без левой руки. И, как утверждал Эол, с этого времени стал раскрепощеннее в отношениях с женщинами — мол, что с меня взять, с однорукого? Смешной и хороший человек. После роли Твардовского у Незримова он сыграл в герасимовском «Тихом Доне» Петра Мелехова, но никто его потом не приветил, парень валандался в эпизодических ролях, причем чаще всего без обозначения в титрах, в семье не заладилось, карьера киноартиста не шла, вот он чуть и не порешил сам себя. Потом радовался, что живой остался, про фильм Шукшина «Живет такой парень» говорил: «Это обо мне», — хотя и там играл в эпизодике, недоверчивого больного: «Как же ты с парашютом из космоса прыгал, когда там воздуха нет?»

И всю жизнь он, бедняга, играл эпизодические роли, иногда даже лишь потому, что режиссер нуждался в одноруком артисте. Лишь Твардовский да Петр Мелехов — главные роли, да и то второго ряда, а актер отменный!

Вот он появляется в кадре на переднем сиденье эмки, и начинается тот кульминационный эпизод картины, который в далеком 1956 году пробудил Тамарку Пирожкову, когда она с отцом пошла в кинотеатр «Родина» на фильм с разрывным названием.

Сначала приглашают покататься Лебединскую, но та отказывается — на заднем сиденье между двух мужчин места мало.

— А я — женщина роскошных форм.

— Роскошных форм! — хмыкнула Марта Валерьевна с ненавистью, вспоминая раздавшуюся во все стороны Веронику Новак той послехрущевской поры, когда Эол уходил от нее — к ней, к Марте.

Слава богу, отвалила, Шилов взял вместо нее худышку Булавкину, эмка едет по лесной зимней дороге, Шилов с нежностью, но в рамках дозволенного поглядывает на Булавкину. Твардовский время от времени оглядывается и тоже посматривает на нее, как видно, отмечая, что она хорошенькая. А та, всегда застенчивая, тут напоследок расщебеталась о том, что они побывали среди тысячи смертей, но сами живы и впереди большая счастливая жизнь... Все выходят из автомобиля, оставив его на дороге, и идут на пригорок, возвышающийся над озером. Вокруг очень красиво. Озеро обрамляют стройные сосны и густые высокие ели. Величественная панорама, северный зимний пейзаж. Вдаль убегает лесистая равнина, припекает весеннее солнце, но деревья еще стоят под тяжелыми шапками снега.

И дальше среди этой красоты — нелепая смерть юной прекрасной девушки. Шилов склоняется над Булавкиной, щупает пульс: жива!

Марте Валерьевне вспомнилось, как во время первого просмотра она облегченно вздохнула, еще не ведая, что Булавкина все равно умрет. Шилов и Мезгирёв оперируют Булавкину, но так и не могут спасти эту юную и прекрасную жизнь. И когда Шилов умоляет: «Булавочка! Держись, девочка!» — слезы, как и тогда, шестьдесят два года назад, брызнули из глаз Марты Валерьевны.

Дальше последовали куски из «Куклы». Не останавливая фильм, Марта Валерьевна встала, взволнованно побрела по спальне мужа, в ней всколыхнулись те чувства, испытанные тогда, в восьмилетнем возрасте, в полутьме кинотеатра «Родина», и она даже подошла к зеркалу, ожидая увидеть в нем не себя старуху, отметившую в этом году юбилей с семеркой и нулем, а ту некрасивую, но трогательную девочку. И чтобы рядом стоял отец, всегда такой хороший, добрый, а она его так часто в детстве обижала, считая, что он недостаточно высок и широкоплеч, не похож ни на борца, ни на легкоатлета. А ведь он воевал, имел медаль, которой небезосновательно гордился:

— За взятие только четыре медали: «За взятие Кенигсберга», «За взятие Берлина», «За взятие Вены» и моя — «За взятие Будапешта». Все остальные — за освобождение. Варшавы там, Праги там... Потому что Берлин, Вену, Кенигсберг и Будапешт брали, большой кровью. А остальное просто освобождали, почти без боя.