Александр Сегень - Эолова Арфа

Ирина дома читает молча письмо от мужа, усевшись с ногами на диван, камера движется вокруг нее, совершая полный оборот, а за кадром продолжает звучать голос Шилова. Дальше в письме он объясняется в любви, жалеет, что не может приехать вместе встречать Новый год. Ира идет утром на работу по зимнему Ленинграду, всячески украшенному к Новому, 1940 году, она с грустью смотрит на красивые здания величественного города и слышит строки из письма мужа.

— Замечательно снято, и очень берет за душу! — отозвался прототип Шилова, просматривая предварительные кадры фильма.

Хирургу Шипову нравилось, хотя он и стеснялся, умолял: «Пусть будет не Григорий Шилов, а подальше от меня, какой-нибудь Егоров, Филимонов, что ли. Да мало ли имен и фамилий!» Но Эолу нравилось именно это сочетание: Григорий Фомич Шилов.

Вот он снова в палатке оперирует. Рядом с ним другого раненого оперирует Мезгирёв. Шилову помогает Булавкина, Мезгирёву — Лебединская. И так они встречают Новый год! Булавкина говорит, что с кем встретишь Новый год, с тем его и проведешь. Над ней смеются, мол, хотелось бы в другой компании и не в промерзлой палатке.

Постепенно Веронику стала раздражать эта пигалица-акробатка. Она вдруг оказалась неплохой артисткой, и Эол даже однажды не сдержался:

— У Жанны лучше, чем у тебя, получается.

Ника обиделась. Промолчала, потом долго плакала, уединившись. Во время съемок «Разрывной пули» она оказалась беременной, и Эол не давал ей повода для обид, заботился, чуть она побледнеет — тревожился. И постоянно спрашивал, чего ей хочется скушать. Но на съемочной площадке злился, слыша фальшивые интонации в редких репликах, прописанных Матадором в сценарии. Ньегес-то видел скудный актерский диапазон жены режиссера и не особо старался придумывать для нее фразы.

— Чего это у тебя Лебединская совсем на эпизодическую роль скатилась? — возмущался режиссер. — Эпизод с куклой мы не отменяем. Так что добавь ей драматургии в остальных сценах.

Но испанец неохотно прислушивался. Когда снимали сцену прощания с Днепровым, которого несут к фургону с красным крестом, а потом прощаются, радуясь, что он выжил, Эол вдруг зло воскликнул:

— А почему у нас тут Лебединская не участвует? Автор сценария!

— Я как-то не учел, — пожал плечами Ньегес. — Ёл, ты же сам утверждал сценарий.

— Так... Немедленно оденьте и загримируйте артистку Новак! И пусть она тоже скажет что-нибудь.

Одели, загримировали, привели.

— А что говорить-то? — спросила Ника.

— Ну, что бы ты в таком случае сказала?

— Даже не знаю... Живите на здоровье.

— Вот! Великолепно! Трогательно и наивно. Учись, сценарист!

Фургон закрывается, машина трогается, уезжает. Хирурги, медсестры и санитары машут вслед. Прибегает Булавкина, тоже машет вслед фургону, потом сообщает, что прибыли еще две машины с ранеными.

И снова «Мосфильм», интерьерная съемка, Шилов, Лившиц и Мезгирёв готовят к операции следующего раненого. Тот весь в ожогах, стонет при каждом прикосновении. Тут Незримов заставил Касаткина использовать восьмерку, это такой операторский прием, когда актеры стоят друг против друга и один дубль снимается из-за плеча одного, направленно на лицо и грудь другого, а потом камеру переставляют за плечо другого и уже показывают лицо первого, снимают второй дубль. Восьмерку Незримов стал использовать с самого первого своего фильма, его бесило, когда в кадре становились двое плечом к плечу и так разговаривали друг с другом, поворачиваясь к зрителю в профиль.

— Они что, кадриль танцуют? — кипятился потомок богов. Такая позиция актеров свидетельствовала о зависимости режиссера от театральных традиций, где ни в коем случае нельзя стоять к зрительному залу спиной, а Эол, недолюбливая театр, доказывал, что кино это не театральный спектакль, снятый на пленку.

— Ожоги страшные! — говорит Лившиц, и оттого, что сами ожоги в кадре не показаны, не становится менее страшно.

Шилов начинает оперировать, ворчит о бутылках с зажигательной смесью, которые финны прозвали коктейлем Молотова, имея в виду коктейль — для Молотова. В смысле подарок нашему наркому иностранных дел Вячеславу Михайловичу? Тоже мне зажигательный финский юмор!

Хирурги продолжают оперировать, а камера медленно выходит из палатки, из мосфильмовского тепла на подмосковный мороз, поднимается над палаткой, над лесом, перемещается, поворачивается, снижается, и оказывается, что совсем неподалеку идет построение для совершения публичной казни. Перед строем солдат под дулами расстрельной команды поставили троих офицеров. Еще один офицер зачитывает приказ о расстреле. Сквозь порывы ветра доносится только: «...дезертирство...» расстрельная команда изготавливается к стрельбе, офицер командует, залп, и трое осужденных падают в снег.