Александр Сегень - Эолова Арфа

— Да какой же тут незримый! Тут зримый сталинизм!

И никто не вспомнил о том, как в молодости Женя писал: «Я знаю, грядущее видя вокруг, склоняется этой ночью мой самый лучший на свете друг в Кремле над столом рабочим».

Печать сталиниста, незаслуженно приляпанная к потомку богов, проступила яснее и четче. А вопрос о съемках «Камеры-обскуры» отпал полностью, потому что никто не хотел финансировать режиссера, проклятого всеми. И никто не заступался за него. Лишь святой человек Нея Зоркая вспомнила, как называла фильмы Незримова увражами, робко возразила: товарищи, товарищи, не выплескивайте ребенка вместе с водой, отделите мух от котлет, но на нее зашикали и заставили умолкнуть.

На экраны тогда сыпались фильмы, снятые на плохой пленке, но удовлетворяющие запросы стремглав демократизирующегося общества, всякие там «Сукины дети», «Бакенбарды», «Так жить нельзя» и прочее. Незримов не желал ни скверной пленки, ни идти на поводу у эпохи перемен. Лучше вообще ничего не снимать. Проживем на зарплату жены.

Однако и этот источник дохода вдруг исчез, когда новый министр иностранных дел Козырев потребовал уволить Марту Валерьевну из МИДа. Вот как Незримовы встречали шестидесятилетие Эола Федоровича! Никаких — еще недавно ожидаемых — наград, ни тебе звания народного артиста, хотя Люблянская его даже таковым ошибочно нарекала, ни орденов, ни медалей, ни премий, даже грамот. Он стал незримым, как упавший бомж для спешащих на работу прохожих. К своему шестидесятилетию Бондарчук получил звезду Героя Соцтруда, Рязанов и Данелия стали народными СССР, все что-то получали к этой дате. Кроме Незримова.

— Но, как видишь, бывают варианты и похуже, — сказал Эол Федорович, когда пришла скорбная весть о том, что бедный Коля Рыбников к своему шестидесятилетию получил не награды и премии, а преждевременную смерть. Полутора месяцев не дотянул до юбилея. Он ведь на двенадцать дней старше Эола. Сердечный приступ, Троекуровское кладбище, участок № 2. А как его любил народ! Могли бы и Ваганьковское, а то и Новодевичье дать, сволочи. В последнее время Колю забыли похуже, чем Эола, только что обвинительных статей на него не писали. За двадцать лет ни одной крупной роли, сплошные эпизодики. Пробавлялся творческими встречами со зрителями и накануне смерти вернулся с одной из таких, веселый: помнит меня народ-то, помнит, любит! Малость выпил, лег спать и не проснулся. Нам бы так, повторяли на похоронах как дураки, не мучился, не мучил.

— Коля все-таки любил тебя, хоть ты и сволочь, — сказала Незримову на поминках овдовевшая Алла.

Он хотел ответить что-то дерзкое, типа тебя он тоже любил, хоть ты и шалава, но сдержался.

Ровно через два месяца после того, как воронежского парня, не дожившего до шестидесяти, погрузили в московскую землю, шестьдесят исполнилось его нижегородскому однокурснику. И ничто не содрогнулось, весь день только телефон звонил, а газеты, журналы, радио и телевизор молчали.

— «Молчание ягнят» — это про нас, — сказала Марта Валерьевна, услышав название нового нашумевшего американского фильма. — Нас уже и на премьеры не приглашают, боятся прослыть нашими друзьями.

Впрочем, это не вполне соответствовало истине. Друзьями оставались и не боялись этого Лановой и Купченко, Бондарчук и Скобцева, Михалков-младший, Данелия, большинство актеров, снимавшихся в фильмах Незримова. Нет, Незримовы оставались любимой парой в том старом, догорбачевском киношном сообществе, к ним ходили в гости, и они ходили в гости, их звали не на каждую премьеру, но на большую часть премьер.

Увы, для Незримовых закрылась Испания, тамошний мир кино счел пеликулу «Индульто» случайным недоразумением и быстренько забыл, продолжая фанфарить Альмодовара и прочих творцов всемирной растленки. Мадрид и прочие прекраснейшие города пиренейской страны с их незабываемыми фиестами и феериями, корридами и фламенко становились похожими на образы пленительного сна, в котором все было нереально, но ярко и четко. Ньегес звонил все реже и реже, ему там тоже досталось за соучастие в тягчайшем преступлении — воспевании кровожадной тавромахии. Когда в Мадриде баски устроили очередной теракт, Санчо позвонил сообщить, что среди пострадавших оказался Рафаэль Арансо, бедняге оторвало обе ноги, и Эол наорал на Сашку:

— А ведь ты, гад, тогда на меня давил: «Ничего с Рафаэлем не случится». Ну что, не случилось?

— Я вообще мог бы тебе ничего не сообщать, карамба, — оправдывался Ньегес.