Александр Сегень - Эолова Арфа

Как нарочно, умерла Долорес Ибаррури, лишь собиравшаяся посмотреть пеликулу, в которой, пусть в эпизоде, актриса играет ее роль. Но куда хуже, что ушел из жизни Громыко, а он, что уж тут скрывать, симпатизировал Незримовым, опекал их, и не прошло месяца, как горбачевский министр иностранных дел Шеварднадзе, одинаково плохо говоривший и по-русски, и по-грузински, приказал назначить в Мадрид нового атташе по культуре, а Марту Незримову вернуть в Москву. А почему? А потому! Видели мы, что там ее муженек наснимал, только вред репутации советского киноискусства.

И именно в это время позднего горбачевизма судьбе угодно было послать мне связника с Незримовым в виде Володьки Лепетова, с которым я однажды вместе работал на строительстве олимпийского объекта, а он потом окончил ВГИК и поступил младшим помощником режиссера к Эолу Федоровичу, начинавшему тогда работу над «Камерой-обскурой»:

— Саня, он замыслил не просто экранизировать Набокова, а показать, как падение нравов неизбежно приведет к гибели всего человечества. Хочу тебя с ним познакомить. Дай ему прочесть твой «Похоронный марш». Гениальная книга! Он уцепится.

Мой первый роман тогда отхватил премию имени Горького как лучшая дебютная книга молодого автора, обо мне заговорили, мое имя высветилось на табло мировой литературы, и казалось, никогда уже не померкнет. Да и роман, написанный еще накануне перестройки, пророчески показывал обреченность советского уклада жизни, гибель множества судеб, наступление нового времени, и его хвалили все вокруг, включая тех, кто еще недавно писал в редакциях и издательствах сокрушительные рецензии. Смешнее всего повели себя чехи из «Лидове накладателстви» — заключили со мной договор на перевод и издание, но сначала тянули, потому что в Праге перестроечное мышление испуганно тормозило: как бы снова не ввели танки; а потом, когда вместо танков из СССР пришла перестройка, вообще отказали: нам теперь ваша русская литература не интересна.

Однажды меня уже приглашали на «Мосфильм» с «Похоронным маршем» в рукописи, которую взяли на проходной и дальше меня не пустили, а рукопись легла на мосфильмовское дно, как потопленный героическим Маринеско лайнер «Вильгельм Густлофф». Теперь мне удалось проникнуть в святая святых советского кино значительно дальше — в главный корпус, где на четвертом этаже все еще располагался небольшой кабинетик Эола Незримова.

Режиссер, все фильмы которого я к своим тридцати годам посмотрел по несколько раз, с первой встречи мне не понравился. Он брезгливо взял в руки мою книгу, посмотрел на нее как на вредное ископаемое:

— Да, о вас говорят. Лепетов постоянно о вас мне лепечет. Но название! Ужас! Как вас угораздило? Даже если меня заинтересует, название заранее придумывайте другое. Вы смотрели мои фильмы?

— Очень даже, — растерянно ответил я. — Вы — гениальный режиссер, — добавил я и не соврал.

— Лестно, — как-то с подковыркой ответил он, явно не веря моей оценке. — Ваша фамилия... Вы ведь Юрьевич. А ваш отец не снимался у меня в эпизоде?

— А как же, снимался! В «Не ждали». Юрий Лукич Сегень.

— Он жив-здоров?

— Да не жалуется. Он у меня вообще никогда не болеет. Много говорил о вас добрых слов. Передавал привет.

— Помнится, последний раз мы виделись, когда он...

— Увозил вас с дачи. С разбитой бровью.

— М-да... Были времена. Четверть века прошло. Ну-с... Извините, у меня много дел. Я вам позвоню. Лепетов оставил мне ваш номер телефона.

«Зачем вообще нужно было встречаться? — негодовал я, спускаясь на лифте. — Почему нельзя было просто передать книгу через Володю?» — горевал я, покидая страну кино, побывав здесь уж в очень короткой командировке.

Прошли осень, зима. Весной Лепетов сказал, что из незримовской команды он ушел, не сработавшись с «придирчивым Эолушкой», звони, Сашок, сам ему. В апреле, была не была, сделаю себе подарок ко дню рождения: решился наконец набрать номер этого гада, который, скорее всего, так и не удосужился прочитать.

— Нет, отчего же, прочитал. Тогда еще, в августе. Звонить не стал. Можете догадаться почему. Желаю дальнейших успехов. — И гнуснейшие короткие гудки в телефонной трубке.

Нетрудно теперь догадаться, почему я читал статью Люблянской в «Огоньке» не только с раздражением на автора, но и с греховным злорадством: так тебе и надо, Эолушка!

Но я еще недооценивал, в какой сокрушительный Сталинград попал тогда режиссер, которого я ценил очень высоко. Зародившееся тогда движение «Апрель» быстро стало вершителем судеб людей искусства, а Элеонора Люблянская в «Апреле» являлась одной из главных, наряду с Евтушенко, Шатровым, Приставкиным, Черниченко, Гербер. Сила зубодробительной статьи в «Огоньке» уже равнялась торпедированию со стороны газеты «Правда» в советские времена. Человека надолго, если не навсегда, вычеркивали из списков рукопожатных. Судьба тогда лишь ненадолго связала меня с Незримовым, дальше мы еще четверть века шли своими дорогами, причем его дорога стала сплошь усеяна колючими острыми камнями, по которым следовало идти босиком. Очень скоро его лишили кабинетика на «Мосфильме», перестали приглашать куда бы то ни было, не говоря уж о каких-нибудь Каннах или Венециях, где «новые садились гости за уготованный им пир». «Индульто» даже не оказался выдвинут на премию Ника. Ни по одной номинации. Истинный шедевр! А когда на премьере евтушенковских «Похорон Сталина» Эол Федорович сказал, что не каждый режиссер способен писать стихи и точно так же не каждый поэт способен снимать кино, Евтушенко воскликнул: