Александр Сегень - Эолова Арфа

Незримов и Ньегес снова оказались на мучительном перепутье, их идеи не встречали одобрения, а главное, отовсюду почему-то исходил необъяснимый холодок. Даже от Герасимова и Макаровой. И грех жаловаться — нахватал благ советской цивилизации выше крыши.

Летом вдруг объявился Платон. С однокурсницей. Понятное дело, эта Таня заинтересовалась, кто его отец. Да ты что! а почему ты Новак? а познакомь! ну познакомь! И пошло-поехало, сначала зачастили, потом и вовсе приехали пожить до осени. Арфа в ужасе, Эол в недоумении. Таня выражала сплошные восторги, Платон вел себя на грани хамства, едва сдерживался. Покуда не взорвалась хозяйка дачи:

— Платон Платоныч, вы бы хотя бы раз мне спасибо сказали, а то сплошное «угу» да «угу», как филин какой-то. Когда вас спрашивают, добавить ли еще супу, надо говорить не «угу», а «сделайте одолжение, силь ву пле».

— А я вообще-то не у вас в гостях, а у отца, — взвился тот в ответ.

— У отца? Простите, вы у нас кто по паспорту? Платон Платонович Новак? У нас здесь есть Эол Федорович Незримов, а никакого другого Платона Новака не имеется. И к тому же я тут равноправная хозяйка усадьбы.

Опешив, Платон воззрился на отца. Потомок богов молча бледнел, сжав губы.

— Отец, скажи ей!

— Не ей, а Марте Валерьевне! — пришло в действие второе взрывное устройство. — Которая целиком и полностью права. Ты ведешь себя неучтиво. Так, будто мы у тебя в неоплатном долгу.

— А, так ты хочешь сказать, это я у тебя в неоплатном долгу? Танька, вставай, что сидишь!

— Скатертью дорога!

Когда Платон Новак с девушкой убрались восвояси, Марта Валерьевна с иронией произнесла:

— Может, не надо было так? Сын все-таки.

— Сын, да не сын, — буркнул Эол Федорович. Потом кинулся к жене, стал осыпать ее лицо поцелуями. — Прости меня! Мне так стыдно за него. Точно так же, как было стыдно за его мать, когда она...

— Знаешь, как это называется, когда стыдно за другого? Испанский стыд.

— А откуда такое выражение?

— Хрен его знает. Но наши дипы часто им пользуются.

Вскоре умер второй сосед-ский — Исаковский, один за другим ушли оба сердечных друга и соперника: поэт-поэт и поэт-песенник. Александр Трифонович скончался на другой своей даче, в Пахре, Михаил Васильевич — дома в Москве, а все равно сошлись вместе на одном и том же седьмом участке Новодевичьего кладбища, в двух шагах друг от друга, чтобы перестукиваться: мои стихи не поют, зато они лучше; а мои, может, и похуже твоих, зато их вся страна поет; я хоть и не Герой Соцтруда, зато за мной вся интеллигенция; а я Герой Труда, и на интеллигенцию мне на...

Эол и Арфа на похороны автора «Катюши» поехали. на поминках долго висела мрачная туча, пока Незримов не рассказал анекдот:

— Не знаю, правда или нет, но когда Хрущев начал кампанию против Церкви, от Михаила Васильевича тоже потребовали антирелигиозные стихи. Он нахмурился и говорит: диктую, записывайте: «Попы сожгли родную хату, сгубили всю ее семью...» И его оставили вне антирелигиозной дури.

В августе произошло второе возвращение блудного сына:

— Приношу свои извинения, был не прав. И вы, Марта Валерьевна, меня извините.

— Ладно, что с тобой делать. Ужинать будешь?

— Угу. То есть сделайте одолжение. Силь ву пле.

— Глядите-ка, запомнил!

И как-то все заладилось гораздо лучше прежнего, посмеивались друг над другом: кто старого помянет, тому в глаз, а кто у нас старый, когда все молодые? И Таня вскоре появилась, а в августе стали готовиться к предстоящему дню рождения Платона, даже когда Незримов посмеялся, что отныне можно будет алименты не выплачивать, сын нахмурился, но сдержался. И сказал:

— Я теперь сам буду хорошо зарабатывать, мне там кое-какой приработок предложили.

— Ладно тебе, учись, главное профессию получить, а деньгами поможем. Кто-то же должен, наконец, добиться, чтобы самолеты перестали биться.

И все равно, стервец, постоянно щипал жену отца воспоминаниями о своей мамаше: вы б знали, как моя мама сама кнедлики готовила; вы б знали, как моя мама суп из капусты с тмином; вы б знали, как моя мама свиную рульку; вы б знали, как моя мама пела...

— Это уж ты загнул, петь она никогда не умела, и голос у нее...

— До твоего ухода не умела, а потом знаешь как научилась. Закачаешься!

— А на аккордеоне она хорошо играла?

— Зря смеетесь, Марта Валерьевна, она как раз начала брать уроки аккордеона, да вот...

И надо было делать скорбное лицо, надо было терпеть незримое присутствие чешской писательницы. Как же все хорошо протекало, когда она еще не полетела в Читу на мамашину свадьбу. уж лучше бы продолжала забрасывать своими сочинениями всех видов, включая экскрементальные, лишь бы не терпеть этого ее отпороска, эту свиную рульку.