Александр Сегень - Эолова Арфа

— Не измену, а уход к другой женщине. К любимой женщине.

— Мне кажется, она хотела даже повиниться перед тобой за свои некрасивые поступки.

— Теперь ты уже считаешь ее поступки некрасивыми?

— Но я не осуждаю ее за них. Нисколечко не осуждаю.

Эол Федорович посмотрел внимательно в лицо сына и увидел некое родное выражение в этом лице. Но тотчас вспомнил о паспорте.

— А сам-то ты как удосужился сделаться Платоном Платоновичем? Ладно фамилию поменял на мамину. А отчество? Ты теперь получаешься сын самого себя. Так? Или я чего-то не знаю? Может, у тебя другой отец? И его тоже зовут Платоном?

— Нет. Ты мой отец.

— А по паспорту получается, что нет.

— При чем тут паспорт? Не в паспорте дело.

— Отчество Эолович не нравится?

— Не нравится.

— Ну знаешь ли...

Нашли размозженную голову с шеей и правым плечом. Эксперты-криминалисты сказали, что, вероятнее всего, Вероника Новак находилась в непосредственной близости от террориста и его бомбы. Более всего Эола Федоровича потрясало и удручало то обстоятельство, что через два десятка лет она взорвалась, как в «Разрывной пуле» и «Кукле».

«Do not squander time — that is the stuff life is made of» — «Не разбазаривай время — это тот материал, из которого сделана жизнь». Настенные часы с такой надписью они привезли из Голливуда, точь-в-точь как в «Унесенных ветром», только не солнечные, а обычные, со стрелками, и теперь эти стрелки показывали половину пятого. Странно. Когда Марта Валерьевна начинала смотреть «Голод», на них было четыре. А прошло как минимум четыре часа. Но и на парижских часах часовая стрелка в виде Эйфелевой башни сидела между цифрами 4 и 5, а минутная в виде стрелы указывала строго на юг циферблата. И в компьютере часы показывали полпятого. А самое главное, что на часах в кухне, куда Марта Валерьевна легко переместилась в пространстве, имелись часы с ярко-красной секундной стрелкой, и эта стрелка спокойно себе вышагивала в обратном направлении. Ну дела!

Именно эти два слова она произнесла, узнав сорок пять лет назад о гибели чешской писательницы:

— Ну дела!

О, тогда она стала в тупик, не зная, как расценить происшедшее. избавление от назойливого издевательства? Безусловно. Ибо за две недели до катастрофы в небе над Читой на дачный адрес пришло письмо, содержащее тоненькую брошюрку о вреде абортов, кричащую: «Ты, дрищуганка! У вас нет детей, потому что ты делаешь один аборт за другим!» Но внезапная гибель обрывала череду пакостей, и чешская писательница мгновенно теряла все свои прозвища, возвращая себе имя Вероники Новак, просто женщины, а не постоянного кошмара.

— А зачем ты поедешь туда? Там есть ее мамаша и мамашин новый муж... Надо же, она ведь им свадьбу испортила, вот ведь персонаж!

— Платон просит, чтобы я поехал с ним.

— Объясни ему, что в этом нет нужды. Впрочем, твое дело.

И он все-таки полетел туда. Даже дал денег на похороны. Хоронили в закрытом гробу на Старочитинском, где — совсем уж мистика! — нашлась могила Иржи Новака, отца Вероники. Оказалось, после лагерей он встретил другую женщину и доживал свой век с ней в Чите. Бывает же такое!

— Убийца! — сказала бывшая теща и плюнула бывшему зятю под ноги, будто это он привел в действие взрывное устройство.

Незримов посмотрел на фотографию с черной лентой, установленную в зале кафе, где проходили поминки, и невольно усмехнулся: Вероника Новак двадцатилетней давности, еще яркая красавица, пробы к фильму «Кукла». Трижды взорвалась: в «Кукле», «Разрывной пуле» и теперь в жизни. А ведь теща права, это он взорвал ее. Потомок богов развернулся и зашагал прочь, в тот же день улетел в Москву, проклиная себя за то, что и впрямь зря согласился на просьбу Платона, можно было ограничиться деньгами.

Арфа встречала обидными словами:

— Ну что, оплакал свою незабвенную?

— Зачем ты так? — сжал губы Незримов.

Эта ссора оказалась по продолжительности как протазановская «Пиковая дама»: почти полтора часа.

— Прости меня, Ветерок, и впрямь глупо ревновать к бывшей жене, к тому же разорванной в клочья.

— Я тебя понимаю. Зря не послушался тебя. И впрямь незачем было туда мотаться.

На деревянную свадьбу он построил по ее просьбе деревянную баньку, из которой по мосткам можно было выбегать и окунаться в пруду. Мечта!

Казалось, теперь можно не ждать очередных подлостей со стороны чешской писательницы, но ее призрак продолжал витать, о ней говорили, пытались ее простить, снова ненавидели, вспоминая ее изобретательность в пакостях, и даже свалили на нее вину за то, что Госкино не одобрило затею с экранизацией Гашека: ведь на чешском же материале!